Красная плесень августа 1920-го

Читаю сводки происшествий конца лета 1920 года, составленные в дежурной части Минской губернской рабоче-крестьянской милиции. Ах, колорит эпохи!

“По Захарьевской улице в доме № 93 из помещения синагоги совершено покушение на кражу со взломом. На месте преступления задержан Абрам Рольник.

Задержан красноармеец Петр Рябов (в гр. костюме), продававший 6 кусков мыла, взятых со склада Упзонзапа. Рябов отправлен в Особый отдел Запфронта.

В управление 2-й части доставлен гр. Осман Александрович, уличенный в краже у Фаты Иосифовны Якубовской вещей, съестных припасов и денег.

На Нижнем базаре задержаны карманные воры Вайнштейн и Протас, похитившие у гр. Глайнхенгауза Иосифа кошелек с деньгами 50 000 руб.

В управление 2-й части заявлено гр. Василием Петовым, служащим Александровской жел. дор., о краже у него на сквере “Площадь Свободы” бумажника с деньгами 5000 р. и документами”.

А вот нечто более сложное — несомненное начало многоэпизодного уголовного дела:

“Задержан с возом гр. Симха Ицков Шапиро и при нем мешок пшеничной муки, а также 1 1/2 пуда соли и 2 воловьи шкуры, которые он, прикрывши сеном, пытался вывезти на Серебрянку. По произведенному у Шапиро обыску по Немиго-Раковской улице обнаружено: 39 пачек в 1/8 [фунта] махорки, 14 пачек ваты цветной, 4 мешка кремней для зажигалок, один кинематографический аппарат и 2 катушки кинематографических лент”.

Не знаем, мог ли гражданин Шапиро содержать подпольный кинотеатр с демонстрацией минской хроники лета 1920 года. Но вот совершенно “кинематографическое” по динамике и фактуре происшествие, описанное в рапорте начальника гормилиции:

“Доношу, что в ночь на 31 августа в 12 и 1/2 часа в д. № 57 по Захарьевской улице произошел пожар в каменном трехэтажном доме. Пожар начался в квартире Евны Метера в содержимой им чайной. Благодаря обилию в квартире горючего материала, главным образом бензина, пожар быстро распространился по всему корпусу и был локализован только в 3 1/2 часа. Городская пожарная команда была извещена немедленно по возникновении пожара и несмотря на неоднократные вызовы прибыла на пожар лишь через полчаса после его возникновения. Тушением пожара начал руководить старший брандмейстер гр. Ярмолович. Он оказался в совершенно пьяном виде и своими приказаниями лишь тормозил и мешал работе городской пожарной команды и добровольческой пожарной дружины. По моему распоряжению гр. Ярмолович от руководства тушением пожара был отстранен, заменен его помощником, арестован и препровожден в 1-ю часть. Дознание производится”.

Парламентеры красных пересекают на автомобиле советско-польский фронт. Нет ли на этом снимке “героя” происшествия в доме №57 по Захарьевской улице в Минске?

Пьяный брандмейстер на пожаре — это, безусловно, колоритно. Но в данном случае имелось нечто более важное. Обстоятельства пожара в доме по Захарьевской наводили на мысль о том, что был произведен умышленный поджог с целью грабежа богатых квартир. Кто же эти злодеи?.. В рапорте сказано:

“Во время пожара задержан в квартире Флеера в указанном доме красноармеец комендантской команды 1-й Польской Красной Армии Точко Михаил, уличенный в похищении из квартиры, где происходил пожар, бумажника и 1 пары шпор. Там же задержан неизвестный, назвавшийся красноармейцем автороты 10-го батальона связи Асановым, никаких документов о личности не предъявивший, находившийся в доме, где происходил пожар, с винтовкой неизвестно для какой цели. Граждане Асанов и Точко препровождены в распоряжение коменданта города”.

Позже в официальной советской истории будут тщательно замалчивать тот факт, что летом 1920 года большевики сформировали особую “1-ю Польскую Красную Армию”. Создана она была по тактическим соображениям — “для освобождения Польской Советской Социалистической Республики”. К началу июля Коминтерн сосредоточил в тылах Западного фронта около 18 тысяч коммунистов-поляков — управленческие кадры для будущей ПССР.

“Большевистская свобода”. Польский плакат. 1920 г.

В те дни, 19 июля — 17 августа 1920 года, в Москве шла подготовка и работа 2-го Конгресса Коминтерна. В манифесте Конгресса говорилось: “Международный пролетариат не вложит меча в ножны до тех пор, пока Советская Россия не включится звеном в федерацию советских республик всего мира”. А раз “всего мира”, то следом за Варшавой должен был пасть Берлин. Поэтому при Реввоенсовете Западного фронта (командующий Михаил Тухачевский) была сформирована из немцев и австрийцев отдельная стрелковая бригада особого назначения — “Спартаковская”.

Интернациональный красный сброд готовился грабить магазины и особняки на Маршалковской и Унтер-ден-Линден, но 17 августа приключился разгром Тухачевского под Варшавой с последующим его бегством в район Минска. Авантюристы из состава революционных “армий” и “бригад” оказались не у дел и от скуки начали шарить по квартирам состоятельных минчан.

Если напишем, что в те дни город разъедала красная плесень, то, возможно, эта метафора покажется кому-то чрезмерной. Тогда вот история про реальную плесень.

В милицейской сводке происшествий за 29 августа 1920 года сообщалось о пожаре, который произошел в пекарне Сроля Куперштоха в доме № 8 по Большой Татарской улице. Пожар, как указывалось, был потушен прибывшей пожарной командой. Но затем случилось непредвиденное (цитата из документа):

“В той же хлебопекарне фельдшером Минского вольного пожарного общества Иосифом Озерицким обнаружен гнилой заплесневелый хлеб в количестве 120 пудов. Дознанием по сему делу выяснено, что пекарня Куперштоха реквизирована Политотделом Запфронта, коим привезено из Смоленска 750 пудов хлеба, часть коего в дороге сгнила. По заявлению заведующего пекарней Андрея Ковалева испорченная часть хлеба будет уничтожена, а остальная смешана с мукой и перепечена”.

“Естественно”, расследованием преступной халатности подчиненных Тухачевского минская милиция заниматься не стала, дознавательный материал в ревтрибунал Западного фронта не направлялся. А теперь сопоставим факт уничтожения хлеба в Минске с событиями, которые происходили в те же дни в Тамбовской губернии (“Черная книга коммунизма”, гл. 5 “От тамбовского восстания к Великому голоду”. Editions Robert Laffont. 1997):

“В 1920 году была резко повышена продразверстка в Тамбовской губернии: губерния вместо 18 миллионов пудов зерна должна была сдать 27 миллионов пудов. Но еще до этого распоряжения крестьяне, зная, что всё, что они не смогут потребить, будет реквизировано, резко сократили посевные площади. Таким образом, выполнение продразверстки означало голодную смерть для крестьянства. 19 августа 1920 года в селе Хитрово произошел инцидент, обычный для практики продовольственных отрядов, но повлекший за собой значительные последствия. Как признавали сами местные власти, “продармейцы совершили целый ряд злоупотреблений: они грабили и разоряли все хозяйства, что встречались им на пути, реквизируя даже подушки и кухонную утварь, делили награбленное между собой и зверски избивали семидесятилетних стариков на виду у всех. Старики обвинялись в том, что их сыновья дезертировали и прячутся в окрестных лесах. Также возмутило крестьян, что конфискованное зерно, погруженное на подводы для транспортировки на железнодорожную станцию, осталось тлеть под открытым небом”. Вспыхнув в Хитрове, крестьянское восстание стремительно распространялось. К концу августа 1920 г. более четырнадцати тысяч крестьян, в большинстве своем дезертиров, вооруженных ружьями, вилами и косами, изгнали или убили всех представителей Советской власти в трех уездах Тамбовской губернии”.

Вот ситуация: большевики грабят деревни, затем уничтожают и сам хлеб, и хлебопекарное производство, но им это сходит с рук. А минского обывателя, который везет мешок муки, чтобы кого-то накормить (пусть за деньги, но — накормить!) ловит “рабоче-крестьянская” милиция и отправляет за колючую проволоку. Кстати, предложим загадку для современного читателя: кто и когда впервые устроил в Минске концентрационный лагерь?

В этом доме по улице Петропавловской (ныне Энгельса, 18 — напротив резиденции главы Беларуси) в 1920 году находилась Минская губчека.

Думаете, “приоритет” здесь принадлежит немецко-фашистским захватчикам? Увы — большевикам... Зимой 1921 года газета “Савецкая Беларусь”, орган ЦИК и СНК республики, в заметке с обыденным заголовком “Электростанция получит дрова” обыденно сообщала:

“Из-за снежных заносов узкоколейка, снабжающая Минскую электростанцию топливом из Комаровского леса, остановилась... Для расчистки дороги были мобилизованы рабочие и служащие электростанции, грузчики топливного управления и арестованные из концентрационного лагеря. Подвоз дров к станции происходит сейчас нормально. На днях город будет полностью обеспечен электричеством”.

Напомним, что большевики вернулись в Минск после того, как город почти год находился под властью поляков. И вот странность: даже после реквизиций продовольственные рынки удивляют приезжих из советской России. Отрывок из воспоминаний видного социал-демократа Федора Дана “Два года скитаний (1919—1921)”:

“В Минск я прибыл в последних числах сентября 1920 года. После разгрома под Варшавой Красная Армия отхлынула далеко назад, и с первого же дня я услышал разговоры о возможной в близком будущем эвакуации Минска. (Так и случится: 15 октября 1920 года поляки на пару дней снова захватят Минск, но этот кратковременный откат красных вроде как “не считается”. — С.К.)

По внешнему виду Минск весьма отличался от Екатеринбурга. Как это ни странно на первый взгляд, но, несмотря на близость фронта и изобилие военных учреждений, Минск имел гораздо менее “военный” вид и не был окрашен в сплошной цвет “хаки”. Чувствовалось, что здесь имеется прочное, оседлое население, которое и вчера жило своею жизнью, живет ею сегодня и будет жить завтра, а не поглощается почти без остатка бюрократически-милитаристской волной. Улицы были оживлены. Открыто много лавок — и опять-таки странность: в то время, как магазины платья, обуви, металлических изделий и т. д. уже опечатаны и “национализованы”, открыты и свободно торгуют именно лавки с съестными припасами, везде в советской России первыми падавшие жертвами “коммунизма”: по-видимому, именно близость фронта и нежелание раздражать красноармейцев сыграли свою роль в этом “попустительстве”. И самый подбор товаров в этих лавках поражал советского обывателя прочей России: масло, колбаса, мясо, белый хлеб и булки, сахар, пирожные и даже швейцарский шоколад! Все это стоило очень дорого, но на все это находились покупатели, и в числе их видную роль играли красноармейцы, у многих из которых, не знаю откуда, было много денег”.

Частные магазины — предмет специального внимания советских спецслужб.

Вернувшись в Минск, большевики привычно занялись самым увлекательным для них занятием — дележкой чужого добра. Распределением. Положат руку на вентиль крана, и — туда-сюда, круть-верть. Этому — дадим, тому — не дадим. Пусть людишки ползают в пыли, целуют сапоги, молят и благодарят. Главное, надо внедрить в сознание масс, что дозируемые блага могут быть получены только лишь из рук вождя.

Но если голода и лишений в Минске изначально не было, то, очевидно, следовало устроить бедствия искусственно. Как?.. Путем тотального изъятия продовольствия и товаров первой необходимости из свободного обращения. Читаем документ эпохи — предписание начальника Секретного отдела Минской губернской чрезвычайной комиссии начальнику Минской губернской милиции от 28 июля 1920 года:

“Срочно. Совершенно секретно.

В ночь с 28 на 29 сего месяца требуется усилить бдительность, чтобы владельцы всех магазинов по нижеперечисленным улицам не переносили товаров из своих магазинов в другие надворные помещения, о чем прошу распорядиться по своим караулам. Улицы, на которые следует обратить внимание: Захарьевская, Екатерининская, Школьная, Немигская, Богадельная, Александровская, Соборная площадь, Койдановская, Губернаторская, Козьмо-Демьяновская, Завальная и Подгорная”.

Список “лиц буржуев” города Минска.

Пришла власть, которая не охраняла мирного обывателя, а грабила его. Наступал коммунизм нищих, когда брали у тех, у кого еще можно было взять. А инструментом социального геноцида становилась все та же милиция. По образцу революционного Петрограда и Москвы наши участковые милиционеры составляли для последующих репрессий списки “буржуев и др. социально-чуждых элементов”.

Держу в руках один такой “список лиц буржуев и спекулянтов”, оформленный в 5-й части Минской городской рабоче-крестьянской милиции. Имена следующие: Вапник Евель, Гольдберг Моисей, Жданович Петр, Лихтерман Лазарь, Миклашевский Юлиан, Рубин Илья, Стржалковский Виктор, Табалевич Александр... Что-то не встречаются в этом доносном перечне знакомые из истории имена крупных минских промышленников, банкиров, владельцев недвижимости. А их уже и не было в Минске осени 1920 года! Практически всех “буржуев” большевики извели еще в начале 1919-го в пору первого провозглашения БССР. Остатки “социально чуждых” эвакуировались с поляками в июле 1920 года.

Дольше всех выжидал спиртозаводчик Файвиш Раковщик...

Дольше всех выжидал Файвиш Раковщик, владелец дрожже-винокуренного завода на Нижне-Ляховской улице (тот старый краснокирпичный корпус сохранился поныне, его занимает современный Минский винно-водочный завод “Кристалл”). Мне рассказывал петербуржский ученый-биолог Алексей Раковщик, внук известного минского промышленника: “После изгнания поляков из Минска в июле 1920 года большевики предложили Файвишу Раковщику, влиятельному члену Российского общества винокуренных заводчиков, занять место управляющего на его бывшем предприятии. Однако дед счел за благо уклониться и поздней осенью выехал с семьей на польскую территорию — в город Пинск”.

В официальной советской историографии утверждалось, что гражданская война завершилась у нас в 1920 году. Неправда! Приход красных вверг Белорусский край в перманентную войну власти с народонаселением. Силовые ведомства поделили территорию Беларуси на странные административные единицы, которые в якобы мирное время именовались так: “боеучасток”, или “буч”, — боевой участок. В те годы после Первой мировой, когда европейские страны переживали экономический бум, у нас все еще шла война — внутренняя.

Понятно, что направлять главные усилия на повышение народного благосостояния советская власть не могла. Вот простые примеры-подтверждения из газетной хроники. “Звезда” 15 ноября 1925 года в заметке “Дом Госстраха” гордо сообщила: “Заканчивается строительство Дома Госстраха — первого фундаментального строения после Октябрьской революции в Минске”.

Выходит, что за пять лет после революций и войн большевики сумели построить в столице БССР только этот один капитальный дом. А как насчет жилья для трудящихся?

Та же “Звезда” напишет 10 ноября 1926 года: “В Минске состоялось торжественное открытие бывшего Виленского вокзала, восстановленного и вновь оборудованного. Вокзал был разрушен белополяками при отступлении в 1920 году”.

Шесть с лишним лет советская власть не могла отремонтировать железнодорожный вокзал — стратегически важный объект столицы. Где уж тут было думать про социальную сферу...

Шесть с лишним лет советская власть не могла отремонтировать железнодорожный вокзал.

— Куда подевались товары? — растерянно спрашивали минчане знакомых лавочников осенью 1920 года.

— Плесень поела... Красная... — следовал мрачный ответ.

Увы, существовала в истории закономерность: как только куда-либо приходили большевики — там немедленно наступал голод, возникали товарный и жилищный кризисы. Руководить сытым, благополучным народом большевики принципиально не могли.