Станислав ШУШКЕВИЧ: "Наброски первого"

Камароўка-Камароўка,
Дзе пачатак, дзе канец?
Шчырая мая сяброўка
І жыцця вянец.
Б. Сармонт

Почему не по-русски — Отечество? Иронический смысл обрело это русское слово после многих лет напевания “славься, Отечество наше свободное”, как и нелепые белорусские слова о Родине, распеваемые у нас: “Каб любіць Беларусь маю родную, трэба ў розных краях пабываць”. Зачем лишать права любить родину тех, кто в иных краях не был, а тем более тех, для кого они недоступны и сегодня? Как раз такие, лишенные судьбой возможности побывать в разных странах, стали для меня символами настоящего белорусского патриотизма, людьми, безгранично любящими Родину.
Детство и юность я провел в Минске, преимущественно на улице Слепянской. Такой улицы сегодня в городе нет. Остались от нее только старые клены и два кирпичных двухэтажных дома. На ней-то и было только два кирпичных, остальные — деревянные, правда, один даже двухэтажный. Называли его “звездовский”, так как несколько квартир в нем занимали семьи сотрудников газеты “Звязда”. Кирпичные дома, в одном из которых находились ясли, в другом — детский сад, имели водопровод и канализацию, в остальных, в том числе и в “звездовском”, все удобства размещались во дворе.

Для меня после знакомства с Нью-Йорком аналогом моей Слепянской является самая знаменитая его улица — Бродвей, наискосок виляющим образом перерезающая строго перпендикулярные друг к другу авеню и стрит. Так и Слепянская, повиливая, наискосок перерезала Золотую горку, Деревообделочную, Бондаревскую и шла далее по направлению к деревне Слепянка до тех пор, пока ей не перегородили путь бывшая лесопилка и железнодорожные ветки. Начиналась Слепянская метрах в двухстах от пересечения тогдашних Советской и Долгобродской. Сейчас на месте этого пересечения стык улиц Козлова и проспекта Машерова. Коренным минчанам не по душе пришлось удаление Долгобродской от Советской (и от Слепянской!), и они долго называли начало улицы Козлова “козлобродской”.
Жизнь обитателей Слепянской улицы не баловала. Состоятельными считались те, кто имел кроме повседневной и более-менее аккуратную праздничную одежду, зажиточными — имеющие свиней или, как мы, — козу, богатыми — владельцы коровы или собственники дома под жестяной крышей. Таких было только две семьи.
Если сегодня после почти 20 лет проживания в девятиэтажном доме я в лучшем случае знаком с десятью обитателями своего подъезда, то до финской войны, как поясняла мне бабушка, и до Отечественной, как мог понять и я сам, на улице Слепянской все знали всех. Исключения, конечно же, были, но при проявлении интереса к какому-нибудь дому или конкретно к кому-то из проживающих вы могли мгновенно получить все интересующие вас сведения от играющих на улице мальчишек.

По понятиям моего детства, Слепянская находилась на окраине Минска, по сегодняшним меркам — в его центре. Дом номер 33, в котором я прожил более четверти века, стоял в 150—200 метрах от того места, где сегодня воздвигнут памятник Якубу Коласу на площади его имени. Сейчас на месте нашего дома — Концертный зал филармонии, точнее его левый тыльный угол.
Площади Якуба Коласа или какой-то другой на ее месте раньше не было, была развилка, называвшаяся, как и все вокруг, Комаровкой. Развилка считалась центром Комаровки. Она была образована улицей Советской, продолжением которой после Комаровки была улица Пушкина, и отходящими от нее улицами Цнянской, Логойским трактом, Деревообделочной (преобразованной сначала в бульвар Луначарского, а сейчас в бульвар Мулявина) и Красной. Позднее через примыкавшее почти к самой развилке болото проложили новую улицу — Веры Хоружей. Крытый Комаровский рынок находится там, где после войны в середине болота вокруг маленького озерца, росли водоросли и летними вечерами квакали лягушачьи хоры.
Слепянская шла на юго-восток под острым углом к Советской. Люди старшего поколения говорили, что Слепянская начинается у костела Святого Роха, но перед войной костел заслонили от Советской улицы многоэтажным, но не очень стойким Домом специалиста, от которого после пожара в первые дни войны даже коробка не сохранилась, а осталась лишь груда кирпичных обломков. После войны перед костелом воздвигли более прочный и более высокий дом, чтобы окончательно надежно заслонить пережиток религиозности от глаз прохожих и проезжих по главной улице Минска.
До войны все обитатели южной части Комаровки, т. е. Слепянской и близлежащих улиц — Бондаревской, Деревообделочной, Берестянской, Кладбищенской, Высокой, Малявщинской и других, разговаривали на белорусском языке. “Звездовцы” говорили на красивом “интеллигентном” белорусском, с них мы брали пример. Русский считался языком тех, кто занимался “непыльной работой”, а таких здесь почти не было.
Июнь 1941-го

Этот летний месяц мне запомнился на всю жизнь. За хорошее поведение и послушание в течение целой недели, которые дались мне очень непросто, бабушка обещала сводить меня в воскресенье 22 июня в парк имени Горького. Туда я и сам мог бы сходить, идти-то всего чуть более километра — не расстояние по тому времени для меня и моих сверстников в благополучном Минске. Ведь мне уже шесть с половиной! Но с бабушкой интереснее: купит билет на карусели, карамельного петушка на палочке, а если вообще не нарушу ее строгих предписаний, то и мороженое, хотя обязательно пояснит, что продукт это очень дорогой, вредный и, если его есть так, как я ем все остальное, — быстро-быстро, то и простудиться можно и голос потерять.
То, что утром объявили по радио о начале войны, — мелочь, война до Минска не дойдет. Так считают и мама, и бабушка. “Броня крепка и танки наши быстры, и наши люди мужества полны...” Не допустят! Поэтому идем в парк. Там становятся реальностью все мои мечты от карамельного петушка до мороженого и даже более — мне удается уговорить бабушку купить мне билет на три выстрела из духового ружья в тире. Однако попасть в мишень — толстого буржуя с сигарой, что дало бы право еще на три выстрела, мне не удалось.
С сегодняшних позиций детское гулянье в парке имени Горького в день начала войны 22 июня 1941 года — пир во время чумы!
А тогда!

Ни у кого и мысли не было о том, что война может докатиться до Минска. Все глубоко убеждены, что посягнуть на Советский Союз может только безумец и он будет наказан незамедлительно. “Ведь от Москвы до британских морей Красная Армия всех сильней!” Думать иначе могут только подлые враги народа, но с ними, пожалуй, покончено. Жаль, конечно, что кое-кого к ним причислили по ошибке, но в больших делах такое, к сожалению, может случиться.
Такова была философия обывателей, простых, как принято их называть, людей, зомбированных большевистской пропагандой.
Через два дня фашистские бомбардировщики подожгли центр города, и ветер гнал огонь в сторону Комаровки. Нужно было уходить от наступающих захватчиков, и мы — мама, бабушка, сестра и я — пошли по Борисовскому тракту на восток, захватив с собой все, что могли нести. Бабушка вела на поводке козу. Шли два дня, ночь провели на сеновале в какой-то деревне. К концу второго дня пришлось повернуть обратно, так как навстречу нам двигалась масса таких же бедолаг, как и мы. Немецкий десант высадился впереди и перерезал дорогу.
Мы были убеждены, что, когда вернемся в Минск, от нашего дома останется пожарище, так как, уходя, видели, что горят дома с номерами 15 и 17 по нашей нечетной стороне и огонь быстро распространяется. Но, оказывается, ветер изменил направление, и последним сгоревшим на нашей стороне был дом с номером 19. На четной стороне пожар дошел до кирпичного здания детсада, и оно тоже уцелело.
Бабушка Франя проявила большую любовь к животным. Покидая дом, она настежь распахнула сарай и загородку с поросенком. Пусть, мол, не сгорит, а убежит и кому-то пригодится. Но, вернувшись, искренне возмутилась, что поросенок сбежал. Пошла на поиски и нашла своего поросенка по свойственному именно ему поросячьему голосу в сарае в Студенческом переулке, в полукилометре от нашего дома.
На шестой день войны 28 июня немцы вошли в Минск.

Неустранимое из памяти
Вряд ли когда-нибудь я смогу забыть первые дни фашистской оккупации, повешенных молодых девушек и парней с табличками на груди “Они стреляли по германским солдатам”. Нельзя забыть колонны голодных измученных пленных красноармейцев; не забыть и не принесший никому никакого вреда взрыв в вагоне трамвая “Только для немцев”, после которого фашисты здесь же захватили и на виду у всех расстреляли 50 ни в чем не повинных случайных прохожих. После какой-то партизанской акции в Минске фашисты схватили и мою мать, но худшее с ней не произошло. Ее поместили в концентрационный лагерь на улице Широкой. Война — это ужас и на фронте, и в тылу, и на оккупированных землях.
Мать постаралась отодвинуть меня от городского ужаса и отправила в деревню Щитомиричи к деду.

Есть много поводов любить Комаровку и гордиться моей исчезнувшей с карты Минска Слепянской улицей. Никто из ее обитателей не возрадовался приходу фашистов, хотя не было на ней дома, который бы обошли сталинские репрессии. Про Комаровку в целом такого не скажешь. Нашлась на Комаровке одна семья, члены которой приветствовали немецкие войска цветами. И адрес их помню, и фамилию, но... может, не все в ней были уродами, поэтому и здесь, и в других случаях, заслуживающих по моему мнению осуждения, не назову ни фамилий, ни имен, ни адресов.
В середине июля оккупанты расклеили на столбах приказ “Об образовании еврейского жилого района в г.Минске”, т.е. о создании гетто. Туда насильственно переселили все еврейские семьи. Приличные дома переселенных отдавали тем, кто пошел в полицаи. Но на Слепянской улице все освободившееся жилье было незавидного качества, и его заняли погорельцы или же те, кого выселили немцы, создавая гетто. Одним из таких переселенцев оказался Гарик Шифрин, ребенок года на два меня старше. Ему, его старшей сестре Розе, старшему брату Жене и их маме досталась квартирка из комнаты и кухни в доме номер 42. Мама Гарика — армянка — утверждала, что муж ее тоже армянин и что он пропал без вести. Однако вся Слепянская хорошо знала, что отец Гарика Юрий Шифрин еврей и, согласно вывешенному на всех столбах приказу, нужно сообщить об этом немецкому командованию, чтобы Гарика, Розу и Женю отправили в гетто. За укрывательство евреев и несообщение сведений о евреях — расстрел. И я еще больше горжусь своей исчезнувшей с лица города Минска улицей Слепянской: за три года оккупации никто из ее обитателей этих людей фашистам не выдал!
Геноцид, Холокост. В последние десятилетия коммунистического властвования в СССР, когда вспоминали о потерях в войне, часто можно было слышать:
— Почему мы так много говорим о потерях евреев, ведь русских в войне погибло больше, да и других национальностей не меньше?
И это — правда, верно и то, что мы прощаем убийц, истязателей, клеветников, писавших доносы, по которым обвиняли и расстреливали невиновных, прощаем холуев, угодливо лгавших ради собственного благополучия. Мы не всегда выражаем презрение и отвращение к тем, кто пишет фальшивые свидетельства, обвиняя воистину интеллигентных, не отступающих от достойных принципов людей в нарушении общественного порядка, в употреблении бранных выражений. А от этого — один шаг до клеветнических свидетельств во благо “порядка и стабильности”.
Настоящая Родина начинается с правды, которой не обделяла вас мать, родные, близкие, соседи. Главное в этой Родине — человек. А “была бы страна родная, и нету других забот” — родина не для человека, а для торжества идей, нередко порочных, возносящих какой-то фрагмент бытия на небывалую высоту и забывающих о самом человеке.
Человеконенавистничество, в том числе и по национальному признаку, всегда было чуждо белорусам. И сколько бы ни клялись коммунистические функционеры в том, что они истинные интернационалисты, все это вранье. Достаточно вспомнить донесение секретаря ЦК КП(б)Б П.К.Пономаренко товарищу Сталину в первые дни войны: “...настроение белорусов исключительно патриотическое... Должен подчеркнуть исключительное бесстрашие, стойкость и непримиримость к врагу колхозников в отличие от некоторой части служащего люда городов, ни о чем не думающего, кроме спасения шкуры. Это объясняется в известной степени большой еврейской прослойкой в городах. Их обуял животный страх перед Гитлером, а вместо борьбы — бегство...”
Странная логика. Дети, старики, женщины должны бороться, а ни в коем случае не убегать! Откуда было знать Пантелеймону Кондратьевичу, что евреев гитлеровцы будут убивать только за то, что они евреи. В “Кратком курсе истории ВКП(б)” об этом не написано, а другие источники знаний настоящему партийному руководителю знать не обязательно. Не обязательно помнить, что Гитлер пришел к власти и настроил немцев воевать, убедив их в том, что у Германии есть внешний враг — французы, которые немцев унизили своей победой с помощью союзников в Первой мировой войне. Есть и внутренний враг — евреи, которые немцев безжалостно обирают. А врагов нужно уничтожать.
Да и до сих пор далеко не каждый понял, что такое геноцид, что такое Холокост. Предельно упрощенно: геноцид (от греческих “племя” и “убить”) — тягчайшее преступление против человечности — это когда негра убивают за то, что он негр; еврея — за то, что он еврей; мусульманина — за то, что он мусульманин; католика — за то, что он католик. Холокост (от греческого “сгореть целиком”) — скорбь и память о евреях, сожженных заживо, убитых, замученных немецкими фашистами и их европейскими сообщниками во время Второй мировой войны. Об этом нужно помнить, говорить и кричать сегодня и всегда.
Когда я вспоминаю свою Комаровку и свою Слепянскую улицу, переставшую окончательно существовать в 1961 году, то стараюсь понять, почему населяющие ее граждане были способны без громких призывов проявить настоящую гражданскую солидарность, на которую не способны жители упорядоченных анклавов сегодняшнего Минска. Неужто крылатая фраза зарубежных публицистов о ментальности граждан СССР “ничто так не разъединяет людей, как социализм” правильно отражала существовавшую ситуацию, созданную усилиями коммунистических идеологов? Если же задуматься, именно такое разделение и нужно было, чтобы управлять страной, в которой господствовали лицемерие, несправедливость, телефонное право, в которой до последних дней ее существования ложь, преподносимая руководителями высшего ранга, должна была восприниматься восторженно как чистейшая правда.
“Комаровско-слепянскую” солидарность и общеполитическую ситуацию я осознал позднее, а вот желание иметь собственный фотоаппарат, уметь фотографировать и делать снимки не покидало меня ни на минуту. Наконец мечта сбылась. Мой первый собственный фотоаппарат назывался “Комсомолец” и стоил шесть рублей. Накопить на него деньги мне удалось в начале 1948 года. Дату я хорошо запомнил — именно в этом году возвратился отец. В день возвращения я сфотографировал его собственным новеньким “Комсомольцем” во дворе нашего дома на улице Слепянской, и он сразу же поехал работать учителем в деревню Даниловичи Дзержинского района: проживать и работать в Минске ему было запрещено. В Даниловичах учительство также быстро закончилось: через три месяца отца вернули в Сибирь.
“Фоторемесло” я освоил самостоятельно по книгам от проявки пленки до контактной и проекционной печати, но проекционная была позднее. Если мой первый фотоаппарат в принципе не позволял получить качественные снимки, то потом все мои фотографические провалы происходили только по моей вине. За работу в пионерлагере летом 1952 года я получил около ста рублей и приобрел “Зоркий” — один из лучших фотоаппаратов на курсе, после чего довольно скоро купил и фотоувеличитель.