Станислав ШУШКЕВИЧ: Наброски первого

Школа, учителя
К моим четырем с половиной мать научила меня довольно бойко читать по-белорусски и по-русски. К этому же времени я начал отвечать печатными каракулями на письма отца из Сибири. Отец писал мне сначала печатными буквами, а потом и прописными, всегда по-белорусски. Я отвечал тоже по-белорусски. Война и оккупация прервали нашу переписку и сделали моими главными учебниками изданную в год моего рождения — 1934 — детскую книжечку отца «Звярыны баль» и десятитомник «Малая советская энциклопедия» (МСЭ). Первую я окончательно истрепал, выучил наизусть и помню по сей день. Тома МСЭ — самые новые и самые красивые книги на нашей тогдашней большой самодельной, оклеенной обоями книжной полке —
дождались отца, оставаясь в прекрасном состоянии. Мать разрешала мне брать с полки любую книгу, но обязательно возвращать ее на то же самое место, откуда взял. Для того чтобы раскрыть сразу несколько книг, а довольно часто мне хотелось поступить именно так, нужно было получить отдельное разрешение.
Мое, направляемое невидимой рукой моей матери, самообразование перешло в школьную стадию в 1944 году. Мама с бабушкой решили послать меня сразу в четвертый класс, и я не испытывал никаких сложностей из-за того, что три первых освоил дома. Четвертый класс закончил с похвальной грамотой. Как и все мои одноклассники, я запомнил на всю жизнь замечательного педагога — свою первую учительницу — Татьяну Константиновну Мальцеву. До сих пор для меня остается загадкой, как эта скромная, всегда безукоризненно вежливая женщина смогла добиться от нас абсолютной дисциплинированности на уроках и на многие годы влюбить в себя весь наш разнородный по возрасту, по степени нравственной и психической изувеченности войной класс. На нашей ежегодной традиционной встрече одноклассников мы всегда поднимаем тост за ее светлую память.
Мне повезло с учителями и в старших классах. Наша бессменная классная руководительница «историчка» Станислава Михайловна Петрушкевич, преподаватель белорусского языка и литературы Владимир Николаевич Комар, математик Моисей Самуйлович Эльперин, физик Финиас Соломонович Баркан… всех их помню и всем им благодарен. Особый человек — Мария Иосифовна Марцулянис — преподаватель русского языка и литературы. Мы все ей тоже благодарны, но поняли ее значимость уже после школы. Нередко она теряла терпение и обрушивала на нас осуждающие слова.
— Боже мой! Вы даже представить себе не можете, сколь вы все косноязычны! Я должна буду умереть от стыда, когда вы кому-то признаетесь, что я учила вас русскому языку! За что, за какие прегрешения я осуждена на такой позор?
Лично для меня самым запоминающимся ее действием стало домашнее задание выучить наизусть к следующему уроку стихотворение Лермонтова «На смерть поэта» с целью нанесения решительного удара по нашему и вправду вопиющему косноязычию. Однако удар пришелся в первую очередь по мне, и вот почему.
Следующий урок оказался на следующий день. Мария Иосифовна вызывала всех по очереди в алфавитном порядке от А до Я. Пока очередь дошла до меня, в журнале красовалась колонка из двоек, разбавленная двумя-тремя тройками с минусом. Я же оказался в особом положении по нескольким причинам.
Во-первых, мама очень любила Лермонтова. Читая для меня «Белеет парус одинокий», мама объяснила мне, что такое море и что такое парус. В два года я знал это стихотворение наизусть. Позднее я понял: мать очень умело использовала в воспитательных целях мое не очень-то умеренное, но тщательно мною скрываемое самолюбие. Она, как бы между прочим, могла при мне сказать своей подруге-учительнице Зое Ивановне Буцевицкой:
— Знаешь, Зоя, а мой уже повзрослел, не только лермонтовские стихи читает, но и «Героя нашего времени» одолел и, кажется, кое-что понял.
Во-вторых, отдельные строки из «На смерть поэта», например, «а вы, надменные потомки известной подлостью прославленных отцов…», были крылатыми фразами в лексиконе моих двоюродных сестер — Галины Леонтьевны и Софьи Леонтьевны Бильдюкевич — «патологических» отличниц-гуманитариев. В-третьих, я очень легко запоминал и долго храню в памяти то, что мне нравится.
И вот я выхожу к доске и начинаю:
Отмщенье, государь, отмщенье!
Паду к ногам твоим,
будь справедлив и накажи убийцу,
чтоб казнь его в позднейшие века
твой правый суд потомству известила,
и видели злодеи в том пример!
Класс замирает. Учительница — Мария Иосифовна — знает, а класс — не знает, что это эпиграф к «На смерть поэта», которого нет во многих изданиях произведений Лермонтова, в том числе и в школьной хрестоматии.
А уже потом:
Погиб поэт! — невольник чести —
Пал, оклеветанный молвой…
и далее без запинки — все стихотворение до конца.
В моей журнальной клеточке появляется жирное «5», а под ним в колонке еще несколько двоек.
По сей день мои одноклассники, все, кто может, каждый год собираются вместе. И не было еще случая, чтобы кто-нибудь из них не вспомнил, как основательно они отколошматили меня после этого урока.
— Всегда помни, Шушкевич, не за то мы тебя тогда побили, что ты лучше всех нас выучил стихотворение, а за твое выпендривание с эпиграфом.
С учителями не все было идеально. Мы жаждали справедливости, недолюбливали бездушие и формализм и никак, например, не могли понять, за что наша учительница химии Анна Натановна была награждена орденом Ленина «за заслуги в коммунистическом воспитании подрастающего поколения». Объясняла она новый материал плохо, была вспыльчивой, даже истеричной. Постоянно нас в чем-то обвиняла. Иногда — справедливо, чаще — необоснованно. Мы платили ей взаимностью, и не прочь, как говорят, были ее «подсидеть». Однажды это удалось и мне.
Проходили мы тогда рудничные лампы. Анна Натановна пояснила, что очень давно англичанин Гемфри Дэви изобрел лампу с медной сеткой, которая размещалась в верхней части пламени, благодаря чему уменьшалась вероятность инициирования лампой взрыва метана, иногда присутствующего в опасной концентрации в воздухе шахт.
Подымаю руку.
— В чем дело?
— Извините, Анна Натановна, я вот читал на днях журнал «Знание — сила», там сказано, что задолго до Дэви рудничную лампу придумал наш соотечественник уральский шахтер Иван Подъелдыкин.
Немая сцена. Лицо химички делается белым как полотно. И не удивительно. Как раз тогда развернулась безжалостная борьба с «космополитами безродными» и «идолопоклонниками перед Западом». В российской истории стали старательно отыскивать тех, кто обязательно раньше именитых иностранцев сделал то или иное открытие или изобретение. Мол, паровоз придумал не Стефенсон, а братья Черепановы, радио — Попов, а не Маркони, и т. д.
— Садись, Шушкевич. Хорошо, что ты внимательно читаешь журналы. Я обязательно проверю все относительно рудничной лампы. А пока давайте не будем связывать с ней чьи-то имена. Пусть будет просто рудничная лампа.
На перерыве мы давились от смеха. Поняли, Анна Натановна живет в другом мире, далека от нашего ученического сленга и не понимает, что мнимый Подъелдыкин происходит от популярного для всех нас «подъелдыкивать», т.е. подкалывать.
Материнская мудрость
Мать никогда не давала мне наставлений быть дисциплинированным, хорошо учиться, хорошо себя вести. Если и наставляла таким образом, то я этого не помню. Но что я запомнил, что было стимулом моих действий, что привело меня к некоторым детским и юношеским достижениям, так это ее оценки моих сверстников. Она отзывалась о них только положительно.
— Вот Гарик (тот самый Гарик Шифрин, мой одноклассник, которого уберегла от фашистов моя Слепянская улица), он обязательно получит медаль, потому, что серьезный, работает, учится, а не гоняет в футбол консервной банкой с утра до ночи.
Гарик, кстати, гонял консервную банку не меньше меня, но не под нашими окнами. Когда же я пытался это объяснить, мать переходила к другой не менее болезненной для меня теме.
— Если бы он поступал так, как ты, то не был бы таким аккуратным, чистым, незапачканным. Ты посмотри на себя, ты ведь вытер своей одеждой грязь со всех стенок и заборов Комаровки и прошелся, не обходя, прямиком по всем окрестным лужам.
(Продолжение на 6-й стр.)
(Продолжение. Начало на 5-й стр.)
Я пытался возненавидеть Гарика за его, в моей трактовке, усердную зубрежку и чистоплюйство, но, увы, понимал, что мое самолюбие от этого не выиграет. Да и всех одноклассников, которых мать регулярно ставит мне в пример, не возненавидишь. И надо было искать иной выход. Оставалось действовать по наставлениям бабушки Франи. А они очень простые: бери пример с тех, кто лучше тебя, учись у тех, кто умней тебя.
В пятом классе уроки начали проводить разные преподаватели. Мне, как и другим моим одноклассникам, очень нравилось играть вместо нелюбимых уроков на пустырях и незаконченных стройках недалеко от школы. Среди прогульщиков я не был лидером, но на уверенного середнячка тянул. Успеваемость моя стала плохой, и, пожалуй, я бы мог совсем опуститься до двоечника, если бы не «Артек». Да, меня — жалкого на тот момент троечника — премировали путевкой в легендарный пионерский лагерь на южном берегу Крыма, куда, как я думал, посылали только самых лучших пионеров. Причиной всему было мое увлечение написанием заметок в газету «Пионер Белоруссии», которая позднее стала называться «Зорька».
Привлек меня к этому делу сотрудник редакции Володя, фамилию которого я так и не узнал. Он, как и мама, сыграл на моем желании быть замеченным. По его совету я описывал наше школьное житье-бытье и был довольно часто печатаемым автором в «Зорьке». Перед моей фамилией начали ставить очень нравившееся мне слово «деткор». Но так как я поначалу, стесняясь одноклассников, подписывался не своей, а маминой фамилией, то так все и продолжалось —
деткор Стасик Романовский. Однако безжалостные одноклассники довольно быстро меня вычислили, и хотя я никогда не писал неправды, но получил кличку «детбрех». Дело в том, что редакция нередко приукрашивала мое повествование, делая пионерскую жизнь более красивой и увлекательной.
И вот в конце марта 1946 года меня вызывают в учительскую. Я жду порицания за пропуск уроков и обдумываю варианты оправдательных ответов. Оказывается, все не так печально. Просто звонили из редакции и просили меня незамедлительно зайти в такую-то комнату в Доме печати к редактору «Зорьки» Анастасии Мазуровой.
Бегу, стучу в дверь, захожу.
— Здравствуй, Стасик. Так вот ты какой — один из лучших наших деткоров. Неплохо пишешь, но, думаю, сможешь и лучше. Да и с учебой у тебя, я уверена, по-прежнему все в порядке. Небось, снова тянешь на похвальную грамоту? Володя сейчас в командировке, но он мне о твоих успехах рассказывал. Мы здесь в редакции решили помочь тебе писать лучше и премировать тебя путевкой в Артек. Там ты будешь вести дневник и присылать нам свои записи. Мы будем их печатать в газете. Вот тебе инструкция о том, какие нужны справки, как сдать твои продовольственные и хлебные карточки, что взять с собой. Поезд отправляется через два дня — 29 марта в 10.15. Все 50 человек из нашей республики — 48 пионеров и двое вожатых — едете через Москву и Харьков в Симферополь. Дальше — автобусом. Беги домой, обрадуй маму — и в поход за справками.
Редактор, к счастью, не делала никаких пауз, иначе, как ни стыдно врать, я обязательно бы подтвердил, что с учебой у меня все по-прежнему.
Распутье
Приближалось окончание школы. Мама очень хотела, чтобы я стал врачом, а уж если кем-то другим, то только чтобы не пошел по стезе наук гуманитарных. Она знала, что меня влекло изучение изящной словесности, но перед глазами была судьба отца. Именно за литературу ему приклеили ярлык «нацдема». Поэтому мать настойчиво твердила: никаких гуманитарных наук, выбирай из естественных. К формулам прицепиться труднее, чем к стихам или прозе.
Что касается литературы, то никому я так не завидую, как мастерам слова. Не рифмоплетам, не писакам-приспособленцам, а творцам! Так уж сложилось, что я определил своего любимого писателя — Антона Павловича Чехова — еще в школьные годы и не хочу менять привязанности. Но какой богатый выбор истинных мастеров белорусского художественного слова, которых престижно выбрать в любимые! От титанов до тех, кто за свою короткую жизнь успел лишь на мгновение блеснуть красотой строчек, оставив о себе память на века. Янка Купала, Якуб Колас, Владимир Короткевич, Василь Быков, Кузьма Черный, Лариса Гениюш, Павлюк Трус, Наталья Арсеньева… и даже повешенный в 26 лет российскими колонизаторами Кастусь Калиновский, написавший лишь несколько десятков строк в своей «Мужицкой правде». Да разве всех, кто любил Беларусь и в итоге именно ее восславил, перечислишь?
Однако я никак не сожалею, что отдался другому увлечению — радиоэлектронике. Не один раз я приходил ко входной двери городской телефонной станции на улице Карла Маркса, чтобы еще и еще прочесть объявление, приглашающее на учебу в Московский институт связи. Там была специальность телевидение, по моим понятиям 1951 года —
вершина радиоэлектроники. И я поехал в Москву поступать в Институт связи. На парадной двери института висела табличка, указывающая, что в связи с ремонтом вход в приемную комиссию со двора. Через скрипящую шаткую дверь по обшарпанному коридору с неприглядным полом и дурным запахом я пробрался в зал приемной комиссии. Вспомнил дни «открытых дверей» в Минске: в политехническом, в университете, в педагогическом. Там было все торжественно, аккуратно, с главного входа. Мое желание поступать в этот институт мгновенно отпало, и я вернулся домой, в Минск.
В родном городе меня ожидали серьезные испытания. Хотя, казалось, студенческий билет уже в кармане — медалистов положено было зачислять без экзаменов. Но когда я отнес документы на физико-математический факультет БГУ, началась целая эпопея.
Через два дня меня вызвали и заставили здесь же, в помещении комиссии, переписать автобиографию. У мамы был великий опыт жены «врага народа». Она заблаговременно предупредила, на чем могут поймать. Либо на каком-то мелком несовпадении данных в первом и втором варианте, либо на допущенных в спешке ошибках или описках — тогда скажут, какой же ты медалист?!
Никуда не заглядывая, написал.
— Вы, наверное, черновик в кармане носите, здесь же все слово в слово.
— Нет, у меня память такая.
Кадровик, муштровавший меня с бумагами, в конце концов сказал прямо:
— Фразу в автобиографии «отец с семьей не живет» нужно расшифровать!
Формулировку ту посоветовала мне мать. Она ожидала и такого поворота дела, поэтому я был готов и без замедления ответил, что, к сожалению, не могу больше ничего добавить к написанному. Позднее вплоть до хрущевской оттепели мне не один раз приходилось заверять проверяющих в том, что больше об отце мне ничего не известно. Позднее, когда оказался в политике, мастера черного пиара перекрутили дело так, что будто «Шушкевич когда-то отказался от отца».
Ну а тогда, при поступлении в университет, мне пришлось пройти не один кабинет — от секретаря приемной комиссии до самого ректора. Как заведенный я везде твердил одно и то же: вы не имеете права отказать мне в зачислении. Советские законы для всех одинаковы. Они вертелись как ужи на сковородке, потому что никаких оснований для отказа не имели, но лезли из кожи вон, чтобы соблюсти негласную установку: на физику ненадежных не брать!
Физика в 1951-м была в почете. Советский Союз в глобальном противостоянии с Соединенными Штатами как раз незадолго до этого испытал атомную бомбу и быстро создавал водородную. Разве можно было в сферу стратегически важную пускать сына врага народа?
С боем добился я зачисления, но клеймо оставалось. В 1952 году меня неожиданно отклонили от участия в широко разрекламированном мотопробеге Минск—Киев, хотя я был образцовым членом секции мотоспорта ДОСААФ, лучше других изучил гордость отечественного мотоциклостроения ИЖ-49, умел его ремонтировать, наконец, стал призером отборочного кросса. Но ярлык неблагонадежного заслонил все спортивные регалии. И злопамятный ректор Чимбург мою фамилию из списка участников пробега вычеркнул.
В том же 1952 году вместо историка КПСС Чимбурга ректором назначили геолога Константина Игнатьевича Лукашова. Что касается уровня научной и педагогической квалификации, то он настолько контрастировал с предшественником, что я почувствовал настоящую гордость за университет и его руководство. С того времени я постоянно горжусь Белорусским государственным университетом, однако гордость за его руководителей временами исчезает.
И все же мои школьные учителя, кроме физика Финиаса Соломоновича, были убеждены в том, что я подамся в гуманитарии. А уже упоминавшаяся Мария Иосифовна Марцулянис почти сознание потеряла, когда при случайной встрече в городе я поведал ей, что поступил на физику.
— Это ужасно! Зачем вам эта бездушная материя? Ведь вы вполне могли бы заняться субстанциями духовными. Вам бы пойти на филологию, историю, в конце концов. Ведь многие в состоянии понять Архимеда, Пифагора и даже Эвклида. А кто, скажите, из ваших сверстников понимает Гомера, Аристотеля, Платона? А ведь всем нам нужна мудрость древних, но почему-то люди, способные научиться понимать их, этих великих древних, идут в физики.
Печально, но неизбежно. Так много давшая мне и моим одноклассникам Мария Иосифовна ушла в мир иной, а мы ее помним, благодарны ей и вспоминаем ее добрым словом. Переживаем, что изводили ее со всей нашей ученической безжалостностью. Я бы мог успокоить ее сегодня тем, что не совсем оторвался от гуманитариев. Судьба свела меня с ними, а ее похвалы придавали мне уверенности и силы, заставили думать, что я способен ладить и с ними. Правда, я вынужден был приобщиться к науке, которой в мое школьное и студенческое время здесь не было. Боюсь, что за эту науку — политологию — Мария Иосифовна осудила бы меня не менее страстно, чем за физику. Она считала, что в политике преуспевают только нахалы и лицемеры.
(Продолжение следует.)
Студенчество
На первый курс отделения физики БГУ в 1951 году было зачислено 50 абитуриентов — две группы по 25 человек. В моей группе были только медалисты. Во второй группе было лишь несколько медалистов, но время доказало, что нет никаких оснований считать ее более слабой. К финишу — окончанию университета — пришли 46: несколько человек перевелись в другие вузы, двое перевелись к нам, один ушел по собственному желанию, один умер. Поточные лекции по общественным наукам мы слушали вместе с математиками. Их поступило 25, окончили 20. Мы, физики, гордо заявляли, что мы с ними одной крови, так как математика — язык физики. Они не возражали. По сей день мы ежегодно встречаемся вместе — физики с математиками, только и наши, и их ряды поредели.
Выпуск физиков оказался очень сильным. Он дал 14 кандидатов наук (из них 9 стали докторами наук), трех академиков, трех членов-корреспондентов НАН РБ, девять профессоров. Но, пожалуй, главная особенность нашего курса — мы оказались на редкость сплоченными. Не без исключений, конечно, но исключения были единичными. Мы и сейчас остаемся дружным курсом.
Кроме желания знать, хорошо учиться нас заставляли правила получения стипендии. Она давалась только тем, кто занимался на «хорошо» и «отлично». Удовлетворительная оценка была на нашем курсе явлением редким, так как большинство однокурсников должны были бы при этом распрощаться с университетом. На первом-четвертом курсах у ребят один из шести рабочих дней недели отнимала спецкафедра.


1955 год. Так выглядели мы после 4-го курса на военных сборах. Меня на снимке нет, я фотографирую. Крайний слева во втором ряду — Нил Гилевич, впоследствии Народный поэт Беларуси.

Из нас готовили офицеров запаса — артиллеристов. Восемь часов в неделю, то есть один полный рабочий день, отнимали общественные науки — история КПСС, научный коммунизм, политэкономия. Так что для физики и связанных с ней дисциплин оставалось не так уж много учебного времени, особенно для ребят.
В годы моего студенчества — 5 марта 1953 года — умер Сталин. Несколько моих однокурсниц плакали по этому поводу. После кратковременного остолбенения высшего руководства начались ощутимые нововведения. В недолгий период — до середины лета 1953 года, когда у руководства страны находился Георгий Маленков, — были закрыты крупные уголовные дела («ленинградское» и «врачей»), произведена амнистия заключенных за незначительные преступления. С середины 1950-х годов началась хрущевская оттепель, характеризовавшаяся весьма незначительной либерализацией политического режима, относительной демократизацией общественной жизни, появлением некоторой свободы слова и творческой деятельности.
Через неделю после начала последнего в моей жизни студенческого семестра — 14 февраля 1956 года — открылся ХХ съезд КПСС. В своем отчетном докладе Хрущев подтвердил осуществленное в течение последних трех лет изменение политического курса, разрыв со сталинскими традициями во внутренней и внешней политике, осудил преступления «клики Берия». Самым неожиданным было заявление Хрущева, которое отметало вдалбливаемое нам в головы преподавателями общественных наук положение о том, что пролетариат может прийти к власти только революционным путем. Они, эти преподаватели, должны были теперь усвоить, что благодаря новому, благоприятному для социализма соотношению сил в мире завоевание власти в «буржуазных странах» могло происходить конституционным путем. Им нужно было теперь проповедовать не неизбежность войны с капиталистическим миром, а «мирное сосуществование», не ругать по-сталински Югославию, а призывать к поиску путей сближения с ней.
Их «непоколебимые» марксистско-ленинские убеждения мгновенно изменились, и с прежним усердием они стали вдалбливать в наши головы новые, тоже, как оказалось, марксистско-ленинские.
Мы радовались ослаблению цензуры. На курсе образовалась очередь по передаче из рук в руки журнала «Новый мир» с повестью Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», стихов Леонида Мартынова. Перестали быть малоизвестными Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Виктор Астафьев, Владимир Тендряков, Белла Ахмадулина. В СССР и странах социалистического лагеря были выпущены на свободу и реабилитированы многие политические заключенные. В их числе был и мой отец, который в 1956 году возвратился в Минск.
Таким образом, за время моего студенчества в стране и во всем социалистическом лагере произошли большие изменения, в том числе и в политической жизни. Следующий решительный поворот генеральной линии КПСС, названный концом оттепели, состоялся в 1964 году с приходом к руководству партией Брежнева.
Оттепель сказалась и на мне. Из сына врага народа я превратился в человека, отец которого был беспричинно репрессирован. Меня избрали комсоргом курса, я узнал, как партком не разрешал это делать ранее. Тот же партком весной 1954 года утвердил меня членом делегации университета на празднование 300-летия «воссоединения» Украины с Россией в Киеве. Я был на этом великолепном празднике, подружился с киевлянами и студентами из других мест Украины. Небезынтересно заметить, что все делегаты от университета стали довольно известными людьми Беларуси. Юзик Ховратович — редактором энциклопедии, Римма Маленченко — заслуженной артисткой, Евгений Бабосов — академиком.

1954 год. Студенческая делегация БГУ на праздновании 300-летия «воссоединения» Украины с Россией. Ю.Ховратович, С.Шушкевич, Р.Маленченко, Е.Бабосов.


Хрущевская оттепель сделала меня еще более советским, а возвратившийся из Сибири отец только усилил во мне чувство гордости за мою великую социалистическую родину. Отец, оказалось, оставался таким же романтиком, каким был в свои 17 лет, когда было напечатано его первое стихотворение:

Скамячу, як снежку,
Радасць я сваю
І шпурну з усмешкай
Сённяшняму дню.
Радасць мая звоніць
Словам маладым
Ад сялянскіх гоняў,
Ад сялянскіх ніў,
Ад дубоў шумлівых,
Ад вясковых хат,
Дзе жыцця імклівы
Крочыць новы лад…

Казалось бы, есть все основания возненавидеть этот «новый лад», умертвивший безо всякой вины десятки отцовских друзей, прогнавший самого отца через пытки и издевательства и загнавший его в глухомань, где он несколько раз оказывался на грани смерти…
Ан нет! Пройдя незаслуженные муки и испытания, отец считает коммунистическую идеологию правильной и до окончания хрущевской оттепели вступает в 1964 году в КПСС. А мне говорит:
— Социализм — задумка прекрасная, но негодяи проникают в руководители и на корню губят благородное дело. Нужно, чтобы в партию шли порядочные люди. С ними и социализм настоящий построим.
Находясь в ссылке, отец полюбил Сибирь, ее величественную природу, но более всего — сибиряков. Когда вернулся в Минск, в его маленьком деревянном домике на Горном переулке постоянно бывали гости из Сибири, преимущественно те люди, с которыми он вместе работал в Кемеровской области как ссыльный. Меня удивляло, что обращался он к ним на белорусском языке. Они понимали практически все и отвечали ему кто на русском, кто на украинском, а некоторые и на почти правильном белорусском. У них я узнал, что и в Сибири отец говорил по-белорусски и это никого не удивляло и не смущало. Романтик, в мечтах и снах он всегда был в Беларуси и не пытался это скрывать.
В 1956 году сразу же по возвращении на родину написал:

Зноў пабачыў цябе, Беларусь,
Непакорную,
    родную,
        шчырую,
            блізкую.
Ты была мне заўсёды, ў любую пару,
І надзеяй, і марай, і шчасця калыскаю.

И как будто не было 20 лет лагерей и ссылок! В 1957 году мой отец продолжал считать себя сыном обездоленного царизмом народа, который на дорогу к счастью и процветанию вывел октябрьский переворот 1917 года, или в тогдашней терминологии Великий Октябрь.

— Хто ты такі? Адкуль? Ды з якога роду?
— Я  з тых, што вякамі жылося гаротна,
Сын занядбанага адвечна народа…

Бачыш, Радзіма ідзе дарагая
Дарогай Вялікага Кастрычніка!
Зноў запытанні ляцяць неадвязна:
Хто ты? Адкуль? Ды з якога роду?
На ўвесь голас кажу, вымаўляю выразна:
— Сын неўміручага беларускага народа!

Я нередко задумываюсь над потрясающей способностью утопических лозунгов убеждать людей. Однако меня всегда мучает вопрос, верили ли в них те, кто эти лозунги породил. А если искренне верили, то почему, как честные люди, не отреклись от них, поняв их утопичность? Или же так, как и мой отец, продолжали оставаться в заблуждении, верили в нереализуемые идеалы и продолжали призывать людей в них верить? Из самых добрых побуждений звали в тупик типа казарменного коммунизма, из которого нет бескровного выхода?