Наброски первого

Студенчество
На первый курс отделения физики БГУ в 1951 году было зачислено 50 абитуриентов — две группы по 25 человек. В моей группе были только медалисты. Во второй группе было лишь несколько медалистов, но время доказало, что нет никаких оснований считать ее более слабой. К финишу — окончанию университета — пришли 46: несколько человек перевелись в другие вузы, двое перевелись к нам, один ушел по собственному желанию, один умер. Поточные лекции по общественным наукам мы слушали вместе с математиками. Их поступило 25, окончили 20. Мы, физики, гордо заявляли, что мы с ними одной крови, так как математика — язык физики. Они не возражали. По сей день мы ежегодно встречаемся вместе — физики с математиками, только и наши, и их ряды поредели.

Выпуск физиков оказался очень сильным. Он дал 14 кандидатов наук (из них 9 стали докторами наук), трех академиков, трех членов-корреспондентов НАН РБ, девять профессоров. Но, пожалуй, главная особенность нашего курса — мы оказались на редкость сплоченными. Не без исключений, конечно, но исключения были единичными. Мы и сейчас остаемся дружным курсом.

Кроме желания знать, хорошо учиться нас заставляли правила получения стипендии. Она давалась только тем, кто занимался на «хорошо» и «отлично». Удовлетворительная оценка была на нашем курсе явлением редким, так как большинство однокурсников должны были бы при этом распрощаться с университетом. На первом-четвертом курсах у ребят один из шести рабочих дней недели отнимала спецкафедра.
Из нас готовили офицеров запаса — артиллеристов. Восемь часов в неделю, то есть один полный рабочий день, отнимали общественные науки — история КПСС, научный коммунизм, политэкономия. Так что для физики и связанных с ней дисциплин оставалось не так уж много учебного времени, особенно для ребят.

В годы моего студенчества — 5 марта 1953 года — умер Сталин. Несколько моих однокурсниц плакали по этому поводу. После кратковременного остолбенения высшего руководства начались ощутимые нововведения. В недолгий период — до середины лета 1953 года, когда у руководства страны находился Георгий Маленков, — были закрыты крупные уголовные дела («ленинградское» и «врачей»), произведена амнистия заключенных за незначительные преступления. С середины 1950-х годов началась хрущевская оттепель, характеризовавшаяся весьма незначительной либерализацией политического режима, относительной демократизацией общественной жизни, появлением некоторой свободы слова и творческой деятельности.

Через неделю после начала последнего в моей жизни студенческого семестра — 14 февраля 1956 года — открылся ХХ съезд КПСС. В своем отчетном докладе Хрущев подтвердил осуществленное в течение последних трех лет изменение политического курса, разрыв со сталинскими традициями во внутренней и внешней политике, осудил преступления «клики Берия». Самым неожиданным было заявление Хрущева, которое отметало вдалбливаемое нам в головы преподавателями общественных наук положение о том, что пролетариат может прийти к власти только революционным путем. Они, эти преподаватели, должны были теперь усвоить, что благодаря новому, благоприятному для социализма соотношению сил в мире завоевание власти в «буржуазных странах» могло происходить конституционным путем. Им нужно было теперь проповедовать не неизбежность войны с капиталистическим миром, а «мирное сосуществование», не ругать по-сталински Югославию, а призывать к поиску путей сближения с ней.
Их «непоколебимые» марксистско-ленинские убеждения мгновенно изменились, и с прежним усердием они стали вдалбливать в наши головы новые, тоже, как оказалось, марксистско-ленинские.

Мы радовались ослаблению цензуры. На курсе образовалась очередь по передаче из рук в руки журнала «Новый мир» с повестью Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», стихов Леонида Мартынова. Перестали быть малоизвестными Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Виктор Астафьев, Владимир Тендряков, Белла Ахмадулина. В СССР и странах социалистического лагеря были выпущены на свободу и реабилитированы многие политические заключенные. В их числе был и мой отец, который в 1956 году возвратился в Минск.

Таким образом, за время моего студенчества в стране и во всем социалистическом лагере произо-шли большие изменения, в том числе и в политической жизни. Следующий решительный поворот генеральной линии КПСС, названный концом оттепели, состоялся в 1964 году с приходом к руководству партией Брежнева.

Оттепель сказалась и на мне. Из сына врага народа я превратился в человека, отец которого был беспричинно репрессирован. Меня избрали комсоргом курса, я узнал, как партком не разрешал это делать ранее. Тот же партком весной 1954 года утвердил меня членом делегации университета на празднование 300-летия «воссоединения» Украины с Россией в Киеве. Я был на этом великолепном празднике, подружился с киевлянами и студентами из других мест Украины. Небезынтересно заметить, что все делегаты от университета стали довольно известными людьми Беларуси. Юзик Ховратович — редактором энциклопедии, Римма Маленченко — заслуженной артисткой, Евгений Бабосов — академиком.
Хрущевская оттепель сделала меня еще более советским, а возвратившийся из Сибири отец только усилил во мне чувство гордости за мою великую социалистическую родину. Отец, оказалось, оставался таким же романтиком, каким был в свои 17 лет, когда было напечатано его первое стихотворение:

Скамячу, як снежку,
Радасць я сваю
І шпурну з усмешкай
Сённяшняму дню.
Радасць мая звоніць
Словам маладым
Ад сялянскіх гоняў,
Ад сялянскіх ніў,
Ад дубоў шумлівых,
Ад вясковых хат,
Дзе жыцця імклівы
Крочыць новы лад…

Казалось бы, есть все основания возненавидеть этот «новый лад», умертвивший безо всякой вины десятки отцовских друзей, прогнавший самого отца через пытки и издевательства и загнавший его в глухомань, где он несколько раз оказывался на грани смерти…
Ан нет! Пройдя незаслуженные муки и испытания, отец считает коммунистическую идеологию правильной и до окончания хрущевской оттепели вступает в 1964 году в КПСС. А мне говорит:

— Социализм — задумка прекрасная, но негодяи проникают в руководители и на корню губят благородное дело. Нужно, чтобы в партию шли порядочные люди. С ними и социализм настоящий построим.

Находясь в ссылке, отец полюбил Сибирь, ее величественную природу, но более всего — сибиряков. Когда вернулся в Минск, в его маленьком деревянном домике на Горном переулке постоянно бывали гости из Сибири, преимущественно те люди, с которыми он вместе работал в Кемеровской области как ссыльный. Меня удивляло, что обращался он к ним на белорусском языке. Они понимали практически все и отвечали ему кто на русском, кто на украинском, а некоторые и на почти правильном белорусском. У них я узнал, что и в Сибири отец говорил по-белорусски и это никого не удивляло и не смущало. Романтик, в мечтах и снах он всегда был в Беларуси и не пытался это скрывать.
В 1956 году сразу же по возвращении на родину написал:

Зноў пабачыў цябе, Беларусь,
Непакорную,
    родную,
        шчырую,
            блізкую.
Ты была мне заўсёды, ў любую пару,
І надзеяй, і марай, і шчасця калыскаю.

И как будто не было 20 лет лагерей и ссылок! В 1957 году мой отец продолжал считать себя сыном обездоленного царизмом народа, который на дорогу к счастью и процветанию вывел октябрьский переворот 1917 года, или в тогдашней терминологии Великий Октябрь.

— Хто ты такі? Адкуль? Ды з якога роду?
— Я  з тых, што вякамі жылося гаротна,
Сын занядбанага адвечна народа…
Бачыш, Радзіма ідзе дарагая
Дарогай Вялікага Кастрычніка!
Зноў запытанні ляцяць неадвязна:
Хто ты? Адкуль? Ды з якога роду?
На ўвесь голас кажу, вымаўляю выразна:
— Сын неўміручага беларускага народа!

Я нередко задумываюсь над потрясающей способностью утопических лозунгов убеждать людей. Однако меня всегда мучает вопрос, верили ли в них те, кто эти лозунги породил. А если искренне верили, то почему, как честные люди, не отреклись от них, поняв их утопичность? Или же так, как и мой отец, продолжали оставаться в заблуждении, верили в нереализуемые идеалы и продолжали призывать людей в них верить? Из самых добрых побуждений звали в тупик типа казарменного коммунизма, из которого нет бескровного выхода?

Аспирантские вояжи и будни
Среди легенд о величайшем физике XIX—XX веков Эрнесте Резерфорде есть и такая. Если он давал своему ученику задание и тот, успешно его выполнив, приходил к учителю с вопросом, что делать дальше, Резерфорд его выгонял. Не знаю, этим ли руководствовался мой научный руководитель академик Михаил Александрович Ельяшевич, прекрасно знавший историю физики, или чем-то иным, но, сформулировав для всех сотрудников и аспирантов лаборатории проблему — освоить экспериментально регистрацию сигналов электронного, ядерного и квадрупольного резонансов, он никогда потом не интересовался у нас, как идут дела и что освоено. Считал, по-видимому, что это уже чисто наши проблемы.
В первый год аспирантуры в полном соответствии с советскими традициями в меня была заложена дефектность, от которой я так и не избавился. Мой руководитель, узнав, что в университете я изучал немецкий, велел обязательно освоить английский, так как вся научная периодика и новая литература по нашей проблеме — англоязычная. Сам он свободно владел французским, немецким и английским. Таким был результат его детского домашнего воспитания в дореволюционном Петербурге и в Мюнхене, где он родился. Мне же, уже взрослому, за девять месяцев нужно было освоить английский так, чтобы сдать экзамен кандидатского минимума. Экзамен я сдал и язык освоил, но по-советски: довольно ловко перевожу научные статьи физического профиля. А воспринимаю английский ухом с уймой проблем. Должен представить себе, как это пишется.

Научно-техническая задача, поставленная шефом, была гигантской, под силу большому коллективу ученых и инженеров, имеющих хорошую производственную базу. Но это мы поняли позднее. Моей частью задания было построить прибор для измерения сигналов электронного спинового резонанса, или, как тогда чаще всего называли, — электронного парамагнитного резонанса, сокращенно — ЭПР. Удалось разведать, где в Советском Союзе такие спектрометры есть. Оказалось, что самодельный — только в Москве в Физическом институте Академии наук СССР имени П.И.Лебедева (ФИАН) в отделе профессора А.М.Прохорова, и спектрометр фирмы «Вариан» — в Институте химической физики АН СССР (ИХФ) у академика Н.Н.Семенова.

Я захотел съездить туда на несколько дней, чтобы разобраться, что это за спектрометры. Сотрудники лаборатории отнеслись к этому скептически, сказав, что отдел колебаний ФИАН, который возглавляет Александр Михайлович Прохоров, секретный и туда нужен допуск. А в ИХФ попасть еще труднее. Обратился к Михаилу Александровичу. Он пообещал зайти к начальнику первого отдела, чтобы мне срочно сделали допуск, и от руки написал два коротких письма — Прохорову и Семенову.

— Езжайте вместе с Александром Константиновичем Потаповичем, и не на день-два, а на недели три, изучите там установки по парамагнитному и по ядерному резонансу.

Вскоре я понял, что личное письмо моего шефа — пропуск в любую дверь любого научного учреждения СССР, и не упускал возможности этим воспользоваться. М.А.Ельяшевича — автора монографии «Молекулярная спектроскопия» — настольной книги каждого физика, соприкасающегося с спектроскопией, действительно все знали и искренне уважали.

Так мы с редкостным «трудоголиком» Сашей Потаповичем, моим замечательным однокурсником, способным работать многие дни и ночи подряд без перерыва, попали на почти месячную стажировку в ФИАН имени П.И.Лебедева в лабораторию колебаний, руководимую Прохоровым. Именно здесь и в Институте химической физики (ИФХ) мы соприкоснулись с физикой и физиками мирового уровня. По познавательности наш месяц в Москве стоил нескольких лет в ординарной физической исследовательской лаборатории.
Первый день нашего пребывания в ФИАН совпал с днем еженедельного обхода лаборатории Александром Михайловичем Прохоровым. Заметил он и нас. Подробно расспросил Потаповича и меня, с чем мы соприкасались в физическом эксперименте и что намерены делать, закрепил за каждым куратора из числа сотрудников.

По московским масштабам из ФИАН до ИХФ — рукой подать, и мы несколько раз побывали в Институте химической физики. Директора — академика, лауреата Нобелевской премии 1956 года Николая Николаевича Семенова — нам увидеть не удалось, и я передал письмо М.А.Ельяшевича одному из его заместителей. И в таком варианте оно стало отмычкой к лаборатории, где был фирменный американский спектрометр ЭПР.

Тогда, в начале 1957 года, мы не знали, что в ФИАН находимся в лаборатории будущего лауреата Нобелевской премии, будущего академика АН СССР, одного из отцов квантовой электроники.
Легенда о том, как Прохоров стал академиком и лауреатом, такова. Он решил бросить занятие сверхвысокими частотами — СВЧ и переключиться на лазеры. (А именно СВЧ мы у него и познавали!) Часть научного коллектива (того самого, в котором мы стажировались) противостояла этому. Заведующему лабораторией пришлось вывести из строя или разломать приборы, обеспечивавшие работу по старой тематике. В результате — скандал, и половина сотрудников уволилась. Оставшиеся занялись новым делом. Итог — Нобелевская премия за лазеры.
Мы с Александром Потаповичем возвратились в Минск, сознавая, что наступать широким фронтом – бессмысленно, и убедили нашего научного руководителя сконцентрировать силы на одном направлении — электронном парамагнитном резонансе. С этим все согласились, хотя и в шутку и всерьез я не раз потом слышал:

— Ты, Шушкевич, и здесь подмял всех под себя.

Я не оправдывался. Однако в статусе аспиранта «подмять под себя» означало вынудить работать на мою диссертацию. Этого не было и в помине. Мы все работали много, как говорится, на износ, потому что это было захватывающе интересно. Брались решать сложные задачи, жаждали доказать, что способны их решать. В лаборатории была только здоровая состязательность.

Три года аспирантуры пролетели как одно мгновение. Диссертацию в аспирантуре я так и не подготовил. Не до нее было. В день, когда я стал аспирантом, оборудование двух небольших комнат нашей лаборатории составляли четыре подержанных стола плюс пять-шесть не новых табуреток и стульев. Сотрудников и аспирантов было также четверо.

Через три года в отобранном у хозяйственников складе, в который они в свое время превратили четвертую часть вестибюля главного корпуса Академии наук, стоят два пятитонных электромагнита, изготовленных для нас ленинградской «Электросилой», собственной конструкции и собственного изготовления электроламповые стабилизаторы тока этих гигантов. Супергетеродинный спектрометр ЭПР, множество электронных устройств и приборов, обеспечивающих проведение физических исследований. Неплохо оснащенная лаборатория, хороший коллектив сотрудников!

Другая сторона медали — аспирантская стипендия 620 рублей в месяц, но для учащегося, для получающего образование это оправданно. А предстоящая после окончания аспирантуры зарплата младшего научного сотрудника — 820 рублей… Слабовато. Мои существенно более хилые по успеваемости одноклассники уже получают по 1200, 1300 и даже по 1400. И прогрессивка у многих есть, и премиальные. Прилично работающие на путных заводах мои сверстники через пяток лет и квартиры получат, а в Академии наук с этим вообще без ученой степени беспросветно…
И хотя распределился я после аспирантуры на должность младшего научного сотрудника с окладом 820 рублей в свой же институт, который отделился от математиков и стал Институтом физики, но меня снова одолела лютая тоска. Младший научный — не аспирант. В рабочее время нужно быть на рабочем месте. Мой реальный доход сократился. Невозможно подрабатывать ни в вузе, ни даже в школе.

В это тоскливое время приходит ко мне Яков Аронович Слепян, у которого я проходил студенческую практику в возглавляемой им Центральной заводской лаборатории радиозавода. Рассказывает о том, что на радиозаводе образовано Специальное конструкторское технологическое бюро (СКТБ) для разработки измерительных приборов и приборов для научных исследований. От имени начальника СКТБ приглашает на работу. Предлагаемый оклад в два раза больше моего, плюс прогрессивка 40%. Уверяет, что с моим характером я без прогрессивки не останусь.
— Что предполагается разрабатывать в первую очередь? — спрашиваю я.

— То, что нужно во всех физических лабораториях и что не лучшим образом собирают в них радиолюбители, — низкошумящий селективный усилитель низких частот. Вы и сами не раз этим занимались. Плановый срок разработки — год, если с вашим заделом сдать досрочно, можно получить увесистую премию министерства.

Таким образом, мне предлагалось заняться тем, что мне нравится, но за почти в три раза большую зарплату. Я согласился и после трех месяцев пребывания на должности младшего научного сотрудника с окладом 820 рублей стал старшим инженером с окладом 1600 рублей плюс 640 рублей прогрессивки, если план выполняется.

(Продолжение следует.)