Найвялікшыя літаратурныя творы ХХ стагоддзя – беларускія па духу

Наш сайт продолжает дискуссионный разговор о судьбе белорусского языка с активными участниками культурного процесса. На этот раз мы беседуем с Пилипом Липенем, автором романа «Ограбление по-белорусски». В настоящее время молодой писатель живёт в Москве. Тем не менее, свой роман он хочет перевести на белорусский язык.

***

– Пилип, по-настоящему ты начал писать после того, как оказался в Москве, прожив в российской столице немало лет. Москва город захватывающий, я это на себе почувствовал. Она может втянуть в себя без остатка, наполнить тебя собой и заставить забыть о прошлом. При этом действие твоего первого романа «Ограбление по-белорусски»  происходит не в Москве и не в России. Оно происходит в Беларуси, очень живой и узнаваемой. По бытовым деталям, речевым особенностям, вообще атмосфере. У меня даже сложилось впечатление, что это самый белорусский текст о соверемнности, которые я когда-либо читал. Как тебе это удалось – сохранить в себе Беларусь в безумном российском мегаполисе?

– Да, это довольно странная история. Вначале была небольшая каникулярная поездка в гости к престарелой тётушке, далёкой родственнице. Мне представлялось, что я пробуду у неё выходные, схожу в Кремль и к Патриаршим прудам, а потом вернусь в любимый Минск. Однако же вышло иначе: тётушка оказалась вовсе не престарелой, и даже настоящей невестой. Сразу же после моего приезда она собрала чемоданы, отдала мне ключ от квартиры, пачку российских купюр и отбыла на неопределённый срок к жениху в Лос-Анджелес. Возможно ли было помешать женскому счастью? В большой растерянности я осмотрел квартиру, нашёл её вполне милой и, кроме прочего, обнаружил в чулане старенький компьютер. После этого я уже не пошёл ни в Кремль, ни на Чистые пруды, а сел и стал писать роман об ограблении банка – потому что лучшей возможности мне бы уже не представилось. Иногда я, конечно, выбирался из дома за кефиром и картофелем, но старался делать это бегом, опасаясь иноземных влияний. Кроме того, оказался в Москве я уже взрослым, более-менее сформировавшимся человеком, на которого не так-то просто повлиять. И писал я, значит, писал, а потом в какой-то момент понял, что книга получается никак не об ограблении банка, а о милом сердцу городе Минске, с которым я остался связан только посредством гугл-карт. И о его, разумеется, жителях. Что ж, подумал я, так даже лучше! А потом ещё подумал: не лучше, а именно так и должно быть!

– Может быть, белорус способен увидеть себя только со стороны, издали, а сделать это изнутри ему что-то мешает? Интересно, что бы это могло быть?

– Однозначно так. Но это совсем не только белорусская особенность – это свойство самосознания любой замкнутой культуры. По сути, вопрос сводится к извечному «мир познаётся в сравнении». Вспомним, например, с каким рвением мы стремились в капитализм и проклинали «совок», живя за железным занавесом. А теперь, спустя двадцать лет, мы уже можем трезво оценивать со стороны, издали, все плюсы и минусы нашей пространственно-временной родины.

– Не только ты, но и Светлана Алексиевич, и Альгерд Бахаревич, пожалуй, наиболее известные на сегодняшний день белорусские писатели, либо эмигрировали, либо надолго уезжали из Беларуси. Кажется, это не такая уж распространённая практика в мировой культуре, чтобы писатель создавал свои произведения, находясь вдали от своей родины. На ум приходит не так много имён: Гоголь, Горький… Возможно, это невольно заимствованная у русских писателей практика, но, скорее всего, дело как раз в этой самой «замкнутости» белорусской культуры. Как ты думаешь, откуда она взялась?

– Возможно, «замкнутая культура» – не очень удачно подобранные мною слова. Уместнее в прошлом вопросе было бы употребить «отдельная культура». Думаю, писательские склонности от охоты к перемене мест или от оседлости никак не зависят. Но когда на родине живётся не слишком сладко, многим приходится сниматься с места, и литераторы не исключение. Ярчайший пример – Набоков, который не только эмигрировал, но и сменил язык, а ведь это ничуть не проще, чем сменить пол. Бунин, Бродский, Солженицын, Соколов, да много их, и это только русские. Недавно читал Томаса Манна, и заодно просмотрел его биографию – оказывается, и он эмигрант! А уж казалось бы, кто может более немецким, чем Томас Манн.

– Набоков в этом ряду стоит особняком, поскольку он совершил невероятное – из русского стал американским писателем. Саша Соколов вскоре бросил писать. Солженицын за границей погрузился в какую-то им самим выдуманную русскую культуру, вычурную и, как оказалось, нежизнеспособную на родине. Я имею в виду и его языковые эксперименты, и представления о том, «как нам обустроить Россию». Поэзия, может быть, не так нуждается в родной почве под ногами. Хотя, на мой вкус, Бродский стал таким абстрактным, что ли, поэтом, живя за границей. Мне кажется, что для писателя губительна неукоренённость в окружающей реальности. Нельзя описывать «жизнь вообще». Просто потому, что «людей вообще» не существует. Что ты по этому поводу думаешь? 

– Думаю, ты отчасти прав. Однако же не будем упускать из вида, что быть неукоренённым в окружающей реальности, будучи человеком, невозможно в принципе. Чтобы познавать мир, не обязательны корни, ведь это работа органов восприятия и сознания. Другое дело, что национальные корни придают произведениям неповторимый колорит. Но только колорит. Самые мощные книги – они интернациональны по большому счёту. Не всё ли равно, в какой стране живёт Йозеф К. или Леопольд Блум? И любую хорошую книгу можно «вылущить» из оболочки обстоятельств, оставив ценное и питательное ядро. С другой стороны, литературу можно употреблять разными способами и в разных целях. Кто-то ищет в ней ответы на вопросы и инструкции по правильной жизни – вот для них это ядро и его калорийность особенно важны. Другие ищут сильные эмоции, третьи – занимательные приключения, а четвёртые просто наслаждаются добротностью ткани и её неповторимыми узорами. Как читатель, я в большей степени отношусь к последней категории, а для нас всегда важны и колорит, и та самая укоренённость, о которой ты говоришь. А вот моя тётушка из Лос-Анджелеса любит книги только про любовь, независимо от времени и места. Когда ей попадается особенно трогательный сюжет, она звонит мне и плачет. Для неё, несомненно, существуют люди вообще: главное, чтобы человек любил, а где и как – неважно.

– Ты неисправимый мистификатор. А твой роман, на мой читательский взгляд, ценен как раз своей реалистической частью. Посредством которой белорусский читатель может узнать и осознать себя, увидеть своё отличительное место в мире. «Ограбление по-белорусски» изначально написано на русском языке, его герои говорят по-русски, как и большинство реальных белорусов. Но при этом им едва ли суждено раствориться в море русскоязычной литературы – очень уж они особенные. Оказалось достаточным очень точно передать бытовые детали белорусской жизни, назвать героев подчёркнуто белорусскими именами, которые сейчас редко встретишь, и вот их уже не спутать с героями книг российских писателей. Не следует ли отсюда вывод, что национальная идентичность необязательно сопряжена с языком?  

– Реальность и в то же время нереальность – это свойство самого города Минска. Многие из моих знакомых, впервые побывавшие в Минске, отмечали эту его особенность: красота, чистота и спокойствие, но тишина, пустота и отстранённость. Идеальный город для ограбления банков! – так говорили они, мрачные люди с тяжёлыми подбородками. И мне хотелось именно эту атмосферу передать в своём «Ограблении». Что же касается национальной идентичности, то собственный неповторимый язык – это её неотъемлемая часть, хотя она и очень инертная. Вспомним США, которые медленно, но верно трансформируют английский в свой особенный национальный язык. Мы же наоборот потихоньку утрачиваем национальную идентичность. Это медленные процессы, но они идут.

– Да, в Минске действительно есть что-то нереальное. Поэтому я его часто называю «Мнимском», полупризрачным городом… Вот парадокс: ты говоришь, что мы потихоньку утрачиваем национальную идентичность, я бы сказал, что это происходит стремительно, а ты, насколько я знаю, взялся переводить свои произведения на белорусский язык. С чего бы это? Тебе захотелось воспрепятствовать этому процессу или есть какие-то иные причины?

– Как нельзя более подходящее слово! И эта мнимость, на мой взгляд, касается не только Минска, но и всей белорусской культуры. В ней есть что-то искусственное, нереальное и ирреальное. Этот привкус долго меня отталкивал, но теперь я наконец распробовал его. Ведь это именно то, понял я, чего мне хотелось добиться в своих повествованиях – полупризрачности и полупрозрачности. Роман о нереальности должен быть на нереальном языке! – этот тезис подвиг меня на начало перевода. Однако очень быстро выяснилось, что тезис торчит на поверхности, а корни растут глубоко. Практически сразу я почувствовал, что беларуская мова – гэта менавіта тая мова, на якой павінна ісьці гутарка ў маіх творах. Я адчуў прыкладна тое, што адчувае чалавек, звыклы да афіцыйнага гарнітура, гальштука і накрухмаленага каўнерыка, які выпадкова апранае зручныя джынсы ды ўтульны швэдар – гэта ж асалода! Можна сесці на канапу, падвярнуўшы ногі, можна вольна рухацца, не баючыся зморчшын. Расейская мова – вельмі магутны ды ўнівэрсальны інструмент, але ці патрэбны нам заўсёды ўсе яго функцыі? Ці нават такое параўнанне прыходзіць: сымфанічны аркестар ды камерны. Абодва здольны ўразіць да самае глыбіні душы. Што лепей: сымфоніі Бэтховэна ці яго квартэты? Можна доўга спрачацца.

– І як адбыўся твой пераход да новага інструмэнта?

- Было няпроста. Першы тыдзень ці два я загінаўся, потым некалькі тыдняў напружваўся, і нарэшце адчуў лёгкасць і задавальненне.

- А што наконт рускай мовы, закінуў і разлюбіў?

- Ані не разлюбіў. Што з таго, што імперская? І англійская, і гішпанская, і французская – таксама імперскія мовы, але я б вельмі хацеў на ўсіх на іх размаўляць і пісаць, толькі мазгоў не хапае. Называйце мяне імперыялістам, калі хочаце, я не пакрыўджуся.

–  Значыць, можна сказаць, што ты, паглыбляючыся ў матэрыю беларускага жыцьця, знайшоў, што недзе на глыбіні, на атамарным узроўні яно гучыць на беларускай мове?

– Дык я табе болей скажу! Калі крыху памеркаваць, дык найвялікшыя літаратурныя творы ХХ стагоддзя – беларускія па духу. Возьмем хоць Пруста, хоць Джойса, хоць Кафку – іхныя героі заняты бясконцымі разважаннямі, летуценнямі, сумненнямі, як сапраўдныя беларусы. Таму на Беларусі і няшмат вядомых пісьменнікаў – навошта, калі кожны беларус і без аніякай літаратуры існуе большым чынам не ў рэчаіснасці, а ў бязмежным акіяне Логасу. А хто разумнейшы – дык нават у сферы чыстых ідэй Платона.

Папярэднія меркаванні:

- Проблема не в том, чтобы белорус заговорил по-белорусски, а в том, чтобы он заговорил

- Местечковость ведёт к деградации