Наталья ЗАЛОЗНАЯ: «Художнику важно вариться в среде. А Беларусь, к сожалению, изолирована...»

Мой первый вопрос был, конечно, немного провокационный:

— Нет ли у вас сожаления, что покинули родину?

— Покинула? Я часто бываю в Минске, навещаю родных, друзей. То есть я с удовольствием приезжаю в Беларусь на отдых, а в Бельгии — работаю. Одна из первых причин нашего отъезда восемь лет назад — жизнь в Беларуси застыла. Она и теперь ограничена в неких рамках, даже в столице не проводятся международные выставки современного искусства, не приезжают зарубежные художники, нет настоящих международных пленэров. Выставочных площадок для современного искусства — минимум: Национальный художественный музей, Музей современного искусства, галерея “Ў”, которая открылась совсем недавно. А во Дворце искусства выставляться — нонсенс. Там ярмарки, собачки...

— Когда уезжали, холодок по спине не бежал?

— Да, страшно... Но больше на бытовом уровне. Во-первых, язык. Во-вторых, пришлось учиться заполнять массу формуляров! Налоги, страховки... Привыкнуть к бухгалтерии было трудно.

— А откуда возникла уверенность, что там вы будете нужны?

— Потому что картины — мои и моего мужа Игоря Тишина — уже тогда покупали западные галереи. Почему хотелось жить в Европе? Хотелось быть в центре событий и информации. Много видеть, много ездить: на Венецианское биенале, в Лондон, Амстердам, Париж. Художнику важно вариться в среде. А Беларусь изолирована. Тебя не покупают, тобой не интересуются. А для меня, я заметила, интереснее работать, когда поджимают сроки, когда немного “горит”. У нас же в Минске, дома, все расслаблено: можешь писать — можешь не писать. Никто не ждет твоих картин. А там — строго по плану. Это стимулирует: жесткие рамки, договор, необходимость.

— Интересно, вы стали жестче как человек?

— Вряд ли. А как профессионал — скорее всего. Дисциплинированнее. Художнику важно жить в среде, где что-то происходит. В Минске все медленно и инертно. Позитивное есть, но — мало, мало... Я работаю с галереями в Брюсселе, Голландии, Франции. Условия договора жесткие? Я в жестких условиях эффективнее работаю, тем более что когда вообще без условий, без востребованности, без покупателей, как в Беларуси, то гораздо хуже. Заказывают ли нам картины? Нет. Галерея предлагает провести выставку, а дальше как пойдет. Живем на творчество.

— У вас королевские условия — жить на свое творчество! Ведь многие художники, как правило, ходят еще на службу, чтобы прокормить семью.

— Да, но наша жизнь непредсказуема. Максимальное количество выставок в год — три. Выставка прошла, есть продажа — хорошо. Нет — значит, нет. В этом жесткость условий. Я не могу сказать, что это легко. Трудно. Всегда непредсказуемо, всегда неизвестность. Один раз выставка — аншлаг, другой — полный штиль.

— А как решился квартирный вопрос?

— Мы взяли кредит и купили квартиру и мастерскую.

— Кстати, кто покупает картины на Западе? Что это за люди?

— Чаще всего, коллекционеры — клиенты галерей. Богатые люди делают свои вложения в искусство.  А в глазах общества это повышает его значимость. Совсем недавно в Брюсселе проходила международная антикварная выставка. Там было много известных имен: Пикассо, Поллак — их полотна уже “антиквариат”... Входной билет стоил что-то около 25 евро — достаточно большая сумма. Стояла очередь! Люди интересуются искусством, хотят вложить в то, что проверено временем.

— Изменилось ли ваше творчество, судить критикам, они найдутся. Но изменилась ли ваша гражданская позиция после восьми лет работы на Западе?

— Мне кажется, я стала гораздо более открыта — к другому мнению, к другой позиции, к восприятию окружающего мира. У нас в Беларуси среди художников есть тенденция жестко давать оценки: “плохо”, “бездарь”. Там же приемлется почти все. Я научилась ничего не осуждать. Все вправе существовать. Я не судья. То есть мнение, конечно, у меня есть: симпатии, антипатии. Но их я оставляю при себе.

— По-моему, западная толерантность в искусстве иногда граничит со всеядностью. Вам не кажется?

— Нет, это открытость и неагрессивность. Я вот смотрю на своего сына — мне нравится, как их воспитывают в школе. В классе Матвея учится четверо бельгийцев, остальные — ребята со всей Европы. И ни одного конфликта! Я вижу в этом позитив.

— А Европа не превратится в Вавилонскую башню? Все национальности перемешаются и... “башня” рухнет. По крайней мере, актуальное искусство, как мне кажется, этому всемерно способствует... 

— Но я не могу сказать, что я бельгийская художница. Нет, я родилась в Беларуси, впитала соки ее земли, базу в профессии получила именно здесь.

— У вас большой круг общения в Брюсселе?

— Достаточный. И художников среди них не много. Вот по соседству, в Голландии — наш Андрей Задорин. Как его дела? Не бедствует. В Дюссельдорфе много наших ребят — чуть моложе, следующего за нами выпуска. Тоже хорошо работают.

— В общественно-политической жизни Бельгии участвуете?

— Нет. Чтобы изнутри понимать и болеть за проблемы страны, надо быть бельгийцем — так сказал мне мой галерейщик. Он сам фламандец.

— А что он знает о Беларуси? В каком формате?

— Из газет... Довольно в брутальных красках.

— Куда ходите в Минске, кроме выставок?

— По всем театрам. Купаловский в первую очередь. Очень хочется, чтобы мой сын не забыл язык. Чтобы белорусское дерево, которое есть у него внутри, по-прежнему зеленело.

— Кстати, что вы берете отсюда в подарок?

— Ну как, вы же знаете... Икру-водку-конфеты.

— А лен?

— Увы, в Брюсселе есть свой и лучшего качества.

— У вас изменились гастрономические вкусы? Стали любить лягушачьи лапки и картошку позабыли?

— Дело в том, что в Бельгии самое главное блюдо — картофель фри. Ну и рыба. Здесь мороженая, а там — свежая... Разница! Теперь мороженую есть не могу — дерево!

— Как вам вообще сейчас в Минске?

— Парадоксально, но здесь я себя чувствую очень свободно — я говорю о внешней, эмоциональной стороне. Но если судить по результатам, которые наблюдаю у друзей, то получается, что они варятся в собственном соку. Изолированность чувствуется. Она оказывает влияние на все.

Фото photo.bymedia.net