Исход номенклатуры и народная трагедия

В конце июня 1941 года в Москве сотрудники Постоянного представительства БССР при правительстве СССР наблюдали душераздирающую картину. К зданию постпредства прибыла колонна легковых автомобилей — персональных служебных машин ответственных работников из Минска и других городов Белоруссии. Номенклатурные беженцы.

Запыленные эмки, бьюики, паккарды были навьючены чемоданами и сундуками. В салонах машин среди узлов и сумок теснились дети, жены, тещи — члены семей белорусских ответработников. Хозяева машин явились с поклоном в кабинет постпреда.

— Вот мы приехали... Город Минск сгорел, полностью разрушен немецкой бомбардировкой. Советской Белоруссии больше не существует... Устраивайте нас куда угодно...

Вечером 24 июня 1941 года руководители партийных и государственных органов БССР спешно и тайно, без объявления об эвакуации выехали из Минска в Могилев. Тогда же белорусскую столицу покинул штаб Западного фронта, перебравшись сначала в Уручье, а затем также под Могилев.

И только 28 июня со стороны Болотной станции на северо-восточной окраине в Минск вступила немецкая головная походная застава 3-й танковой группы Гота. А на следующий день по Брестскому шоссе с юго-западной стороны в Минск вошли части 2-й танковой группы Гудериана.

То есть целых четыре дня до прихода немцев столица БССР существовала без советской власти (если не брать в расчет судорожную власть командиров истребительных отрядов, которые пытались противодействовать “паникерам и мародерам”).

Позор бегства партийно-советской номенклатуры особенно подчеркнуло то обстоятельство, что правящая верхушка БССР сначала покинула Минск, а уже после, в Могилеве, была организована Центральная эвакуационная комиссия при Совнаркоме республики. В то же время многих рядовых минчан, пытавшихся эвакуироваться во временном промежутке 24—27 июня, называли паникерами, приказывали им вернуться, ибо официально было заявлено, что Минск не сдадут немцам.

Историк Галина Кнатько записала рассказ железнодорожника А.Котикова, который работал начальником отдела кадров Минского паровозного депо и с момента объявления войны находился на службе.

“25 июня, не помню кто, но сказал, — вспоминал Котиков, — что уходит последний эшелон, и если ты не уедешь, то останешься здесь в Минске... Доехали до станции Седча. В этом поезде ехали Миронов, Карасев (начальник паровозного отдела), Басманов. Начальник политотдела и все руководящие товарищи, которых я назвал, отцепливают паровоз, весь эшелон с железнодорожниками и жителями Минска бросают, а сами с одним вагоном удирают. Мы дошли до станции Руденск, нас задержал кордон... Полковник собрал нас 26 июня и сказал, что мы будем возвращены в Минск, потому что город не будет сдан немцам...”

Эта история — как символ отношения представителей власти к рядовым гражданам. В трудный час начальство отцепливает локомотив с одним своим вагоном, потому что все прочие люди становятся для них обузой. Начальству спастись важнее...

До войны в столице была отлажена система информирования населения. Кроме газет и радио действовали многочисленные агитаторы-пропагандисты — в каждом многоквартирном доме, в каждом квартале частного жилого сектора. И вот теперь около трехсот тысяч минчан и несколько десятков тысяч беженцев из западных областей ожидали веского слова рукодителей БССР. Как людям быть дальше?..

Но честно сказать рядовым гражданам “ни защитить вас, ни эвакуировать мы не в состоянии, поэтому спасайтесь кто как может” — на это совести белорусскому руководству не хватило. А когда в 1944 году товарищ Пономаренко и его команда вернутся из эвакуации, то выжившие минчане окажутся “виновны” в том, что выжили. К ним прилепят зловещий ярлык “находились на оккупированной территории”. Несколько послевоенных десятилетий этих несчастных людей будут лицемерно обвинять в “пособничестве”, лишать хорошей работы и жилья.

Так подло поступать с собственным народом большевикам было не в новинку. Можно вспомнить, как в феврале 1918 года председатель Северо-западного областного комитета РСДРП(б), главком Западного фронта Александр Мясников выслал в Ждановичи навстречу идущим на Минск немцам редкие цепи юношей-красногвардейцев, а сам сел в комфортный салон-вагон и укатил в Смоленск. Вспомним, что в 1919 году поляки оккупировали Минск 8 августа, но еще 19 мая партийно-советская верхушка эвакуировалась в Бобруйск, а затем в Смоленск и Москву. Защищать же Минск от германцев и затем поляков будут не большевистские функционеры (их именами почему-то до сих пор у нас названы улицы!), а рабочие полки.

В истории с драпом партийно-советской номенклатуры из Минска, начавшимся со второй половины дня 24 июня 1941 года, есть одно обстоятельство, которому я пока не нашел документального подтверждения. В разное время три разных человека рассказывали мне, что в Доме правительства было “забыто” Государственное Знамя БССР с орденом Ленина. И что, вроде бы, затем из Могилева в Минск (еще до вступления в столицу немцев) посылали спецгруппу для поисков знамени.

Существуют ли основания для подобной легенды?

Косвенно это подтверждает докладная записка первого секретаря ЦК КП(б)Б П.К. Пономаренко на имя И.В. Сталина “Об итогах эвакуации из Белорусской ССР”, которую белорусский лидер составил 17 августа 1941 года. В документе есть такой абзац:

“Архив Совнаркома БССР и ряда наркоматов остался в Минске [в Доме правительства] и не уничтожен. Получилось это из-за преступной растерянности, проявленной работниками и Председателем СНК БССР (вот ведь как жестоко, преступником был назван действующий премьер Иван Семенович Былинский! — С.К.). Друг другу поручали вывезти или сжечь и не проследили. Сейчас дело расследуется. Мною был послан отряд 27.VI.1941 г. для уничтожения, но пробраться в Минск уже не мог”.

Подлинник этой докладной ныне хранится в Архиве Президента Российской Федерации (перешел “по наследству” из так называемой “Особой папки И.В. Сталина”), и сохранился документ именно по причине его московской “прописки”. А вот у нас в Минске следов деятельности загадочного “отряда для уничтожения” не выявлено. Нет в белорусских архивах и материалов должностных и партийных расследований лета 1941 года, касающихся брошенных в Доме правительства документов и государственных ценностей. Похоже, следы той неприятной истории были основательно вычищены в белорусской государственно-партийной “канцелярии”.

В любом случае ясно, что пономаренковский спецотряд (если его действительно направляли из ближнего советского тыла в пока еще не занятый немцами Минск) был физически не в состоянии уничтожить огромный массив служебных документов в Доме правительства. Представьте эту цитадель белорусской бюрократии: сотни кабинетов, тысячи шкафов и сейфов, набитых тоннами бумаги с грифами “ДСП” и “Секретно”. Чтобы за сутки выжечь их, нужен не какой-то отряд, а полк огнеметчиков. (Так и случится: в руки немцев попадут практически все документы, касающиеся государственного управления БССР, в том числе все мобилизационные дела, списки партхозактива республики и членов их семей, отчетные документы важнейших государственных структур и т. д.) Значит, легендарный спецотряд был нацелен не на всю “начинку” Дома правительства, а на некий компактный предмет. Например — знамя...

Существуют несколько версий о точном времени поступления команды на эвакуацию из Минска партийно-советского руководства БССР и о том, откуда эта команда поступила.

Из отчета “О деятельности правительства республики с 22 июня 1941 г. по 22 апреля 1942 г.”, составленного в мае 1942 года:

“24 июня 1941 г. — с 1 час. до 1 час. 40 мин. — совещание у Председателя Совнаркома БССР т. Былинского, на котором рассмотрен вопрос об оказании помощи беженцам западных областей БССР, так как к этому периоду количество беженцев приняло довольно большие размеры.

С 8 час. 40 мин. до 20 часов — г. Минск находился в состоянии воздушной тревоги и систематических налетов вражеской авиации, и во второй половине дня вся работа учреждений, предприятий была парализована.

В 20 час. получен приказ командующего Особым Белорусским военным фронтом об эвакуации из г. Минска: райисполкомов, райкомов, горисполкомов, горкома КП(б)Б и облисполкома, ЦК КП(б)Б, Совнаркома БССР, Президиума Верховного Совета БССР, а также других центральных организаций”.

А вот что делали в эти часы высшие партийные аппаратчики Беларуси. Из дневника работы ЦК КП(б)Б:

“24 июня 1941 года.

 2. В 21 час эвакуированы партдокументы и архивы ЦК КП(б)Б и ЦК ЛКСМБ в г. Москву.

3. Эвакуирован гос. банк со всеми ценностями и архивом.

4. Даны указания по поддержанию порядка в гор. Минске после бомбардировки.

25 июня 1941 года

1. В 2 часа утра ЦК КП(б)Б и СНК БССР по указанию Военного совета фронта переехали в гор. Могилев...

4. Создана республиканская комиссия по эвакуации предприятий и населения”.

В этом изложении (в обоих случаях) утверждается, что команду перемещаться в Могилев дал командующий фронтом Д.Г. Павлов. А его, как известно, Сталин вскоре расстреляет за “трусость, бездействие, самовольное оставление боевых позиций частями Западного фронта”.

И значительно позже, в 1973 году, бывший секретарь ЦК КП(б)Б В.Н. Малин поведает в своих воспоминаниях о другом:

“Столица Белоруссии 24 июня была объята пламенем пожара после сильной вражеской бомбежки. В ночь с 24 на 25 июня в ЦК КП Белоруссии раздался звонок — на проводе был помощник Сталина тов. Поскребышев. Он заявил, что тов. Сталин вызывает к телефону первого секретаря ЦК КП(б)Б П.К. Пономаренко. Но П.К. Пономаренко в это время находился в штабе Западного фронта. Со Сталиным пришлось разговаривать мне. У нас произошел следующий диалог:

— Что делается в Минске?

— Минск горит.

— Где Пономаренко?

— Находится в штабе фронта, но связи с ним нет.

— Где немецкие войска?

— Идут на подступах к Минску, между Барановичами и Минском.

— Передайте руководящему составу, что вам разрешается переехать в Могилев. Не допускайте растерянности. Отступление — есть тоже элемент войны”.

То есть пока был жив Сталин — валили на Павлова. А в брежневские времена начали ссылаться на телефонное разрешение Сталина “переехать в Могилев”.

...В 1942 году, в июне, эвакуированный ЦК белорусской компартии принял решение о создании республиканской Комиссии по сбору документов и материалов Отечественной войны. Возглавил комиссию секретарь ЦК КП(б)Б по пропаганде Тимофей Горбунов. Под его началом определяли перечень достойных прославления героев, разрабатывали методику послевоенной монументально-исторической пропаганды.

Одну из ведущих ролей в этой комиссии играла Евдокия Уралова — довоенный и послевоенный нарком просвещения БССР. Какую память оставила Евдокия Ильинична у переживших войну современников?

Мать минчанина Геннадия Юшкевича — будущего прославленного фронтового разведчика — работала в Наркомпросе БССР, инспектировала детские дома. Война застала Елизавету Константиновну в должности секретаря наркома просвещения Евдокии Ураловой. 24 июня 1941 года на крыше Дома правительства, под которой располагался комиссариат просвещения, эта женщина тушила зажигательные бомбы. К ней подошла Уралова: “Елизавета Константиновна, вы уж тут подежурьте немножко, а я скоро”. Обратно нарком вернулась только в 1944-м... (Газета “На страже”, 12.08.2005).

Максим Васильевич Макаревич перед войной был заместителем наркома просвещения БССР по кадрам, затем воевал, с 1946 года руководил Минским пединститутом имени Горького. Его супруга Елена Григорьевна вспоминала о том, как их семью застало известие о начале войны:

“Муж мой имел бронь, но пошел на войну добровольцем 23 июня. У нас было уже двое детей — мальчик 10 лет и девочка 6 лет. Перед войной мужа послали в Могилев принимать экзамены в пединституте. А ему в Королищевичах [на правительственной даче под Минском] выделили комнатку для отдыха семьи летом. Я поехала эту комнатку убрать в воскресенье [22 июня] с детьми. В крепдешиновом платьице, дети в легкой одежде тоже. Машина нас привезла и уехала. А тут страшное известие: объявили войну. Тогда каждый думал о себе и близких, до меня никому дела не было, никто меня с детьми не забрал. Три дня мы там пробыли, убегая в кусты во время налетов самолетов, наблюдая зарево над Минском. Что делать?

Из Дома правительства приехал какой-то хозяйственник, что-то они забыли в Королищевичах и вернулись. Я попросила меня подвезти до Белыничей с детьми. Так я явилась к маме, зная, что в Могилеве мой муж. А он из Могилева не мог выехать: не на чем было. Но у него было табельное оружие. Видимо, наркомам положено было носить оружие. И он приехал на дачу, не застал нас и догадался, что я в Белыничах. С пистолетом в руках пробивал себе дорогу, доказывая, что ему необходимо быстро ехать.

В Белыничах уже был налет, и рядом с нашим домом взорвалась бомба. Страшно, когда бомбят. Муж приехал, чтобы отправить меня в эвакуацию. Мама просила нас остаться, он сказал, что как жену замнаркома меня не пощадят, дети погибнут, и повез нас в Могилев. А уже было построено шоссе на Могилев. Мы поехали на вокзал и встретили там министра [наркома] просвещения Евдокию Ильиничну Уралову, которая ехала в эвакуацию. Она распорядилась судьбой моего мужа: “Максим Васильевич, отправляйте семью в эвакуацию, а сами на фронт идите”. Глупая я была. Молодая и глупая. Надо было сказать, что у него бронь и он имеет право не идти на фронт. Но не заикнулась даже. Сама-то Уралова не отпустила своего шофера, ехала в эвакуацию и даже не подвезла меня с детьми. Я уже знала, что мы остались без дома, бежали, в чем стояли, и надо было прощаться с самым дорогим человеком. Увидимся ли? Что будет с нами, что будет с ним? Мой муж еще из Королищевичей заехал в Минск, зашел в свой кабинет в Доме правительства, но там уже никого не было”. (Малотиражный сборник воспоминаний педагогов и выпускников минской школы № 2 “Школа на улице Энгельса”, 2005).

А далее Елена Григорьевна повествовала о том, как после войны Уралова массово расправлялась с учителями, которые при немцах осмелились работать в школах...

Вот характерная ситуация с представителями правящей верхушки и ее развитие. В июне 1941 года человек попал в “номенклатурную” эвакуацию, войну пережил в гостинице “Москва” с видом на Московский Кремль или же в номере обкомовской гостиницы в городе Куйбышеве. Затем вернулся в освобожденный Минск, взамен утраченного жилья получил еще лучшую квартиру в доме, построенном пленными немцами на проспекте Сталина. И смотрит из окна этой квартиры на Обелиск Победы, проект которого он сам утвердил. “Ах, какую войну мы пережили! Какую великую победу одержали!”

Мало одного обелиска? Давайте еще понастроим бетонных стелл вдоль широких трасс, по которым мчатся правительственные лимузины. На скорости 130 километров в час их приятно обозревать, эти сооружения удачно вписываются в столичную панораму.

И неприметно-тихо в Минске существуют иные памятники войны. На старых столичных кладбищах — Военном, Кальварийском, Козыревском я все еще нахожу могилы с символьными датами смерти моих соотечественников: 24—25 июня 1941 года — дни массированных бомбардировок Минска.

Одна такая могила имеет шансы не затеряться потому, что скромный памятник случайно оказался вблизи центральной аллеи исторического Военного кладбища на Долгобродской улице. Здесь семейное погребение: Белятко Александр Федорович, родился в 1892 году, и Белятко Вера Александровна, родилась в 1920-м. Отец и дочь. Оба погибли 24 июня 1941 года. В горящем городе этих людей еще успели похоронить пристойно. А дальше начался полный кошмар, когда некому было убирать трупы с улиц.

Символом ада, который обрушился на Минск с неба, стала судьба пятиэтажного жилого дома №23 на улице Максима Богдановича неподалеку от Оперного театра. Приметное здание было построено в 1936 году по особому проекту архитекторов А.Денисова и В.Вараксина, называлось оно в духе времени: 3-й Дом Советов (довоенный адрес — ул. Максима Горького, 52/21). На фотографиях, сделанных в предвоенное время и в наши дни, этот дом с продовольственным магазином в первом этаже выглядит одинаково бодро: “Памятник гражданской архитектуры советского периода”. К сожалению, сегодня немногим известна его ужасная тайна.

Впервые о трагедии дома возле Троицкого предместья я услышал от старшего товарища Леонида Булата — партизана Великой Отечественной. Представитель редкого племени коренных довоенных минчан, он пережил бомбардировку города и помнит, как в горящем Минске его поначалу удивило то, что внешне выглядел уцелевшим 3-й Дом Советов, где жили семьи красных командиров. Однако молва донесла весть, ужасную даже на фоне общих страданий оккупированного Минска: взрыв авиабомбы закупорил выход из бомбоубежища под домом. Огонь в вентиляционных ходах отрезал людям, а были это в основном женщины и дети, возможность спасения из подземелья-ловушки. Разом ушли из жизни свыше ста человек.

Так явил свою страшную судьбу этот поистине Дом Мертвых: мужчины погибли на фронте, а их жены и дети приняли смерть под родной кровлей. Глухие легенды про выморочный дом еще некоторое время ходили в послевоенном Минске, а впрочем есть у этой истории документальное подтверждение. Заместитель председателя СНК БССР Иван Крупеня в дни и часы, предшествующие эвакуации правительства из Минска, фиксировал по долгу службы доклады о последствиях бомбардировок. Трагедия дома отмечена в материалах его архива, хранящегося в фондах Белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны.

Но вот вопрос: почему в советское время власти, которые любили декларировать “никто не забыт, ничто не забыто”, отказались прикрепить к Дому Мертвых скромную памятную табличку? Странное сравнение: в Ленинграде-Петербурге на стенах домов есть мемориальные знаки, относящиеся к артобстрелам и бомбардировкам времен войны (“Граждане, эта сторона улицы наиболее опасна...”), а в Минске нет государственной поддержки аутентичного символа трагедии лета сорок первого.

Хотя чего тут странного. В блокадном Ленинграде, как известно, находился член Политбюро товарищ Жданов — он личным присутствием освятил народную трагедию. А белорусская номенклатура быстренько отскочила из столицы на восток и уже из эвакуации начала раздавать ценные указания тем, кто остался на оккупированной территории. Из составленной в Могилеве директивы ЦК КП(б)Б № 2 от 1 июля 1941 года:

“Особенно важно напасть ночью на аэродром, сжечь самолеты, перебить летчиков. Широко привлечь детей и женщин в качестве разведчиков и связистов”.

“Для уничтожения врага не стесняйтесь прибегать к любым средствам: душите, рубите, сжигайте, травите фашистскую гадину”.

Чем ответили оккупанты на этот призыв душить, сжигать и травить — хорошо известно...

Действовала “концепция”: все, что происходило в Минске после 24 июня 1941 года без присутствия номенклатуры, без ее мудрого руководства — считай что не было или же имело сомнительную окраску. Поэтому ряд последующих десятилетий в среде высших аппаратчиков будет культивироваться недоверие, прямая неприязнь к Минскому антифашистскому подполью.

Какие уж тут памятники погибшему при бомбардировках гражданскому населению! Такие знаки были бы напоминанием о шкурничестве представителей номенклатуры.

“Трудность” для белорусских руководителей в послевоенные годы состояла в том, что если бы, к примеру, на доме возле Троицкого предместья появилась памятная табличка, то простые граждане задали бы непростые вопросы.

Почему Минск оказался неподготовленным к воздушным налетам? Почему к началу войны в столице не было ни одного убежища высшей категории защиты, а большинству населения предназначались укрытия полевого типа в скверах и на пустырях? Почему хотя и были приписаны к столице БССР полки 7-й отдельной зенитно-артиллерийской бригады ПВО, однако на огневых позициях в Минске находились только 8 маломощных батарей двухорудийного состава (военный историк И.Ю.Воронкова)? Для сравнения: небо Москвы охраняли 2 тысячи зенитных орудий.

Если “наши силы неисчислимы”, если на предвоенных воздушных парадах армады советских самолетов закрывали полнеба (как в кадрах фильма 1939 года “Истребители”), то где были истребители минской ПВО с пригородных аэродромов в Лошице и Слепянке? Эти-то аэродромы не бомбили в ночь на 22 июня...

Вопросов возникло бы немало, в том числе и такой: почему после войны не опубликованы точные данные о том, какие здания разрушила в Минске немецкая авиация, а какие позже — советская? А главный вопрос: способна ли ЭТА ВЛАСТЬ оборонять кого-либо, кроме самой себя?..

Вывод получился бы следующий: доверять власти нельзя, ее верховные представители заботятся преимущественно о себе, а простых граждан в трудный час непременно кинут (белорусский глагол кiнуць — покинуть, оставить и русский жаргонизм кинуть — обмануть).

В Минске потому нет памятного знака трагедии гражданского населения, что во главе республики до войны и после войны были такие люди, как Пономаренко, Уралова и их духовно-политические наследники.