Виртуоз

Юрий Блинов импозантен и обаятелен, что весьма немаловажно для солиста, но что еще более значительно — он эрудирован, проницателен и остроумен. Впрочем, неумных музыкантов я не встречала. Или тогда они назывались просто исполнителями и до интервью дело, естественно, не доходило.

Юрий Блинов — концертирующий пианист, а это подразумевает редкий сплав качеств личностных, добытых воспитанием, с дарованиями небесными: трудолюбие и озарения, уверенность в себе и смиренность, целеустремленность и фанатизм. В общем-то, артист — это не звание, это — путь. То, что называется общеизвестным афоризмом "через тернии к звездам". Причем тернии ежедневно, а успех... Смотря что называть этим сладким словом. Серьезные художники вслух говорить об этом не любят. "…Но пораженья от победы ты сам не должен отличать". Настоящие пианисты живут в музыке: на сцене ли, в классе — не имеет значения. А выходить на бис раскланиваться с публикой считают не "большим успехом", а работой. Так сказать, вежливостью королей. Но что в данном случае важно для нас с вами, так это то, что белорусская пианистическая школа последние 20 лет стабильно растит и выпускает в мир талантливых музыкантов.

 

Досье «Народной Воли»

Пианист Юрий Блинов родился в Дрогичине (Брестская обл.). Окончил Белорусскую академию музыки, Техасский христианский университет, Высшую школу музыки им. Истмена (США). Лауреат нескольких конкурсов, в том числе первых премий на Первом международном конкурсе имени Прокофьева (Санкт-Петербург, 1992), Всеамериканском конкурсе пианистов (2001), Международном конкурсе пианистов “Барток—Прокофьев” (Вирджиния, США, 2002), Международном конкурсе пианистов “Гран-при Шопен” (Техас, США, 2005).

Обладает феноменально большим репертуаром, в его багаже более 30 сольных программ, охватывающих все стили фортепианной музыки, а также 35 концертов для фортепиано с оркестром.

С ноября 2008 года Юрий Блинов является президентом международной ассоциации пианистов и композиторов (ISPC), которая занимается поддержкой и пропагандой творчества молодых авторов и исполнителей.

Не женат. Но сей факт биографии вот-вот будет исправлен.

 

 

1. — Музыканты — люди страстные. За кого болели на чемпионате мира по футболу?

— За немецкую команду. Мне понравился их дух, стиль игры. И тренер, Иоахим Лёв  — человек интеллигентный, с внешностью актера. К сожалению, спорт вещь суровая...

 

2. — Футбол вообще лишь слегка закамуфлированная война... А, к слову, разве ваша профессия не травматична?

— Пожалуй, да. Есть много пианистов, включая крупных исполнителей, у которых большие проблемы со спиной, руками. Обидно за хороших музыкантов, которые в 40 лет, в расцвете творческих сил вынуждены заканчивать карьеру или сокращать фортепианную деятельность. Самое опасное — руки можно переиграть. Это очень больно и лечится трудно. У меня, к счастью, было только раз, давным-давно. Здесь хочу сказать большие слова благодарности моему педагогу Людмиле Сергеевне Шеломенцевой, которая научила освобождать руки по ходу игры на инструменте — есть у нас такие профессиональные тонкости.

 

3. — У вас интенсивный концертный график?

— За последние два года заметно сократился. Вы не представляете, сколько прошлой весной и летом, в разгар кризиса, отменилось концертов. Ведь на чем в первую очередь все  экономят? На культуре! Над миром висит настоящее проклятие нефтью. Мне даже кажется, что нынешняя экологическая катастрофа в Мексиканском заливе не случайна. Это как в сказке “Золотая антилопа”: в финале безудержная алчность наказана и тонет под нескончаемым потоком золотых монет. Америка тоже испытывает сейчас нечто подобное: захлебывается нефтью, которой ей всегда хотелось иметь побольше.

 

4. — Юрий, сколько вам лет?

— Это пойдет в сюжет?.. В августе мне будет 35.

— Вы выглядите на 25.

— Все благодаря музыке. Она поддерживает душу в молодом состоянии. Многие великие исполнители доживали до преклонных лет в прекрасной форме. Вспомните того же Горовица: 80 с лишним, а какая живость была во всем, какая реакция! Восторг. Или Рихтер —  я помню его 73-летнего, он тогда в нашей филармонии играл 7 или 8 “Трансцендентных этюдов” Ференца Листа. Это был февраль 1988 года. Когда он в этюде “Героика” начал играть октавы, было ощущение, что еще чуть-чуть — и что-то произойдет: или взрыв или молния! Вырвется наружу колоссальная энергия сверхъестественного происхождения! К великому сожалению, время меняется, люди становятся прагматичными. Я бы даже сказал, ленивыми. Юный талантливый пианист, начиная карьеру, все заранее рассчитывает: на каких конкурсах ему надо выступать, сколько денег он потом заработает, куда их вложит и чем займется в дальнейшем.  Такие выходят на сцену и играют, будто делают огромное одолжение... Раз уж вы собрались, так и быть, за  хорошую мзду побегаю пальчиками, чтобы вы  рассказывали знакомым. А потом сами же жалуются: “Падает интерес к классической музыке!” Конечно, будет падать. Людей ведь надо вдохновлять, удивлять!

 

5. — Но исполнительское искусство не может не ощущать на себе влияние эпохи глобального потребления, так?

— Принято жаловаться, что Запад провоцирует на потребительское отношение к музыке. Но я вам скажу — все дело в масштабе личности. Например, великий пианист Григорий Соколов давно живет и играет на Западе. И он остался Соколовым — первым пианистом мира.

 

6. — Это правда — сейчас очень много очень хороших пианистов? Перепроизводство, так сказать... Вот, например, однажды приезжал из Испании в Минск Аркадий Володось (его отец, кстати, когда-то заканчивал нашу консерваторию по классу вокала, а потом служил в Мариинском театре. — Е.М.)?

— Не очень люблю это слово, но в данном случае оно как нельзя лучше подходит — есть у человека харизма! Аркадий Володось — пианист интересный в своем репертуаре, с феноменальными техническими данными, владеет звуком изумительно. Но есть нюанс: играет почти по 200 концертов в сезон. Это рынок. Можете себе представить, что большой эмоциональной самоотдачи ждать не приходится.

 

7. — Но все-таки базовый уровень исполнителей сейчас гораздо выше?

— На исполнительский рынок последние 20 лет наступают китайские музыканты — они безукоризненно техничны, в этом им не откажешь. Вместе с тем все больше ощущается голод по яркой музыкальной индивидуальности. То есть можно прослушать записи 15—20 известных нынче солистов и практически не определить, кто из них кто. Все играют грамотно,  честно исполняют то, что написано в нотах — каждую “вилочку”, лигу, каждый штришок... Все высчитано. Все, как  надо, “ком-иль-фо”. К сожалению, обилие музыкальных конкурсов ведет к усреднению солистов. Причем не всегда можно обвинять в этом жюри конкурсов. Я понял это, когда сам побывал в шкуре члена жюри. Когда ты с утра до вечера слушаешь десятки и десятки людей, исполняющих одни и те же произведения, слух и чувства тупеют. Увы, формат большинства конкурсов, скажем так, не способствует творческому совершенствованию.

 

8. — Но как обойдешься без них? Какие конкурсы в вашем исполнительском багаже самые-самые?

— У меня было много конкурсов. Успешные и менее. Давняя, важная, самая ценная награда — первая премия на конкурсе имени Прокофьева в Питере. Мне было только 17 лет. Первую премию я получил также на Всеамериканском конкурсе под эгидой Ассоциации педагогов фортепиано в 2001 году. Там победителю в качестве приза дается новый рояль “Стейнвей”,  именной. И до сих пор я — единственный иностранец, который выиграл этот конкурс.

 

9. — Давайте начнем с самого начала: кто вас привел в музыкальную школу? Мама не музыкант, папа тоже.

— У меня был патологический музыкальный дар с детства. Мог по слуху “снять” и повторить любую песню с радио. Когда в детсадовском хоре вокруг меня пели, как умели, мои ровесники, я ужасно злился, потому что был абсолютно уверен, что они “мимо кассы” поют назло. Я тогда не мог даже представить, что музыкальный слух есть не у каждого!

 

10. — А как теперь? Вы не испытываете страданий от городской какофонии, которая сопровождает нашу жизнь вокруг?

— Увы и ах. Как писал светлой памяти Михаил Зощенко, человек не блоха, ко всему привыкает. Так вот, в 7 лет я пошел в среднюю школу с музыкальным уклоном. Моей учительницей была совсем молоденькая девушка, которая однажды появилась в нашем доме и сказала родителям, что не имеет права учить их сына, что мне надо поступать в ССМШ — теперь это гимназия-колледж при Белорусской академии музыки. Там я учился до 6-го класса у Инессы Ивановны Бартошевич, а потом волей случая попал к Людмиле Сергеевне Шеломенцевой. И это определило мою судьбу.

 

11. — А что, педагог у музыканта — это очень важно?

— Сверхважно.  Профессор  Шеломенцева —  педагог, что называется, от Бога. Она еще тонкий психолог, у нее есть дар с ходу увидеть сильные и слабые стороны ученика и раскрыть его индивидуальность. Плюс изумительная доброта и внимание. Сейчас, поездив по миру и познакомившись с тем, как учат в самых известных школах, я понимаю, что она владеет абсолютно уникальным методом, как сделать ученика играющим, настоящим исполнителем за недолгий срок.

 

12. — Где вы сейчас работаете? Где, по-нашему говоря, числитесь?

— По-нашему говоря, я не числюсь нигде. Свободный художник. Я только в прошлом году закончил докторантуру в высшей школе им. Истмена (город Рочестер, штат Нью-Йорк) и получил степень доктора музыки. И большей частью живу теперь в США. Приезжаю в Минск несколько раз в год играть сольники. Хочу в связи с этим сказать большое спасибо режиссерам концертного зала Белгосфилармонии Тамаре Савицкой и Архату Закирову!

 

13. — А сколько платят теперь пианистам?

— Хм...

 

14. — Я и не ожидала другого ответа. С какой суммы, скажите хотя бы, начинается разговор?

— Все зависит от уровня агентства, с которым ты работаешь. Знаменитая пианистка Марта Аргерич меньше 30 тысяч евро не стоит. И это вовсе не предел! Гениальный дирижер Карлос Клайбер на пике славы давал в Вене всего 2—3 концерта в год, но по 600—700 тысяч долларов за каждый. Вы удивлены? Но если мы говорим о зарплате профессионалов, то пианисты рядом не стоят со спортсменами. Хотя последние, заметьте, играют командой. А ведь сольный пианист выходит на сцену словно голый, ему не за что спрятаться —  нет ни нот, ни аккомпаниаторов.

 

15. — Первые несколько минут я волнуюсь за всех солистов. У каждого их них задача воина: прийти и “взять” зал.

— Зато, скажу вам, это такая колоссальная тренировка памяти, концентрации. Помогает и в жизни: например,  помню все 16-значные номера моих кредитных карт и почти все телефоны.

 

16. — Чего вы больше всего боитесь, выходя на сцену?

— Страшный сон, кажется, всех артистов: ты играешь... и вдруг напрочь забываешь текст! И не можешь найти!

 

17. — А вы не боитесь потерять талант? Нет, правда, ведь ваше искусство — дар небес.

— История показала, что талант можно пропить, прогулять, продать, либо разменять на житейские или карьерные выгоды. Но просто так взять и потерять его нельзя!  Если, конечно, руки и голова еще работают.

 

18. — Что делать с мобильными телефонами из зрительного зала?

— О, если они начинают пиликать на тихом эпизоде — это невыносимо. Но публика рассеянна: сколько ни напоминай...

 

19. — Какие залы вы предпочитаете? Чтобы огромной чашей на пару тысяч перед вами народ сидел?

— Пианисту не всегда нужен огромный зал, по большому счету фортепианное искусство —  интимное. Оно должно идти от сердца к сердцу. Естественно, работать на стадионе или на Красной площади, как любят в последние годы делать звезды, — это уже шоу. Настоящая классическая музыка — финансово уязвимая деятельность, нуждающаяся в богатых  спонсорах. По природе своей она не может быть ориентирована на коммерческий успех.

 

20. — По-вашему, какой возраст у пианистов “золотой”? Кстати, все конкурсы имеют возрастной лимит — значит, и в искусстве ставка, как в спорте, на молодость?

— Не совсем так. Конкурс имени Рихтера, например, открыт для всех возрастов. Кстати, когда я в нем участвовал, там выступал немецкий пианист 72-х лет и выступал на уровне. Музыкант не спортсмен, и молодость его — это всего лишь  состояние,  когда ему больше прощают.  Даже у футболистов лучший возраст — 25—30 лет, им важен опыт борьбы,  соревнований. А чтобы стать настоящим музыкантом, уметь выразить то, что авторы-гении вложили в произведения, у исполнителя должен быть свой жизненный и духовный опыт. Невозможно сыграть должным образом позднего Брамса или последние сонаты Бетховена в 17—20 лет. За твоими плечами должно быть много  пережитого:  того, чего нельзя  вычитать из книг, заучить со стороны.  Иначе будет фальшь. Возраст расцвета у пианиста наступает, по-моему, к 35—40 годам.

 

21. — Сколько часов в день вы занимаетесь?

— Минимум три, три с половиной часа. До 10—12 часов может доходить лишь  в случае крайней необходимости. Любят рассказывать байки, что Рихтер сидел за инструментом сутками.  Это не так.  Но он мог, когда это было надо, когда времени было в обрез. Я считаю, что дело не в часах. Вал здесь не нужен: склепать  и на склад. Гораздо продуктивнее работать 3 часа, но сконцентрированно. Я часто себя записываю и потом слушаю. Очень полезно: все недочеты, как на ладони.

 

22. — А когда вы сами в последний раз были слушателем в зале?

— Не так давно в Далласе слушал Второй концерт Рахманинова. В США очень высокая исполнительская культура. Практически каждый крупный город  имеет симфонический оркестр мирового уровня. У них очень большая конкуренция среди оркестрантов: чтобы попасть в коллектив, надо пройти жесткий отбор. Оркестры очень дорожат репутацией — имя, марка для них всё.

 

23. — А что, по-вашему, делает коллектив мировым, известным? Прописка (город)? Дирижер?

— Эти факторы — несомненно. Плюс традиция. Каждый большой коллектив, знаменитый оркестр мира имеет свое звучание, исторически сложившуюся манеру игры и тщательно их сохраняет. Плюс отличные дорогие инструменты. Плюс самое банальное — их работа высоко оплачивается. И люди чувствуют себя очень заинтересованными. Кстати, уровень игры нашего государственного симфонического оркестра за последние лет  шесть заметно вырос. Такой уж суровой разницы между ним и американскими коллективами нет.

 

24. — Интересно, вам часто задают вопрос в США: “Беларусь — это где?”

— Раньше часто приходилось на него отвечать, в последние годы как-то реже. То ли выучили, наконец, географию, то ли утратили любопытство.

 

25. — У вас есть слова молитвы (заклинания), которые вы повторяете перед выходом на сцену?

— Какого-то особого ритуала нет.  Чаще всего прошу: “Господи, помоги!” и проигрываю мысленно начало первого произведения.