О Марке Шагале, Петре Машерове и других...

Мне, собственно, не составляло особого труда его выполнить: даты, кратные тысяче- и столетию, автоматически включаются в перечень ЮНЕСКО по просьбе государств-членов (сложнее решить такой вопрос, когда хочешь включить в перечень иную дату, не кратную ста или тысяче, но важную для истории и культуры твоей страны). От меня ждали красивого рапорта о том, как в кратчайшие сроки удалось добиться впечатляющего результата и зафиксировать в календаре ЮНЕСКО славную дату. И порадовать витебчанина Петра Мироновича Машерова (он родился как раз в этом краю). Но к тому времени меня так “высоко занесло”, что на достигнутом я не остановился.

И тут начинается эпизод, который объясняет смысл заглавия — “О Марке Шагале...” и так далее.

Тогда же, в семидесятые годы, впервые за долгую эмиграцию Шагал по приглашению влиятельной Екатерины Алексеевны Фурцевой — министра культуры СССР побывал в Москве и был щедр: подарил родине немало своих рисунков. Кроме того, он получил новое приглашение приехать в Советский Союз и дал на то принципиальное согласие. Мне пришло в голову, что празднование тысячелетия Витебска и участие в нем Марка Шагала могли бы реально стать культурным событием 1976 года. Кроме того, Витебск и Беларусь (тогда еще Белоруссия) могли рассчитывать на то, что Марк Захарович не будет неблагодарным в отношении города, который, по его собственному признанию, всегда жил в нем.

Я начал действовать. Самому добраться до Шагала было делом практически невозможным: Вава (Валентина Бродская — последняя жена Шагала) была непреодолимым препятствием и для более важных персон. Пришлось прибегнуть к помощи Надежды Петровны Ходасевич-Леже, а ей идея понравилась. Согласие мэтра было получено! Все разрешавший мне А.С.Пирадов дал добро, и я послал в Минск победную телеграмму (никак не предполагая, что делаю ошибку, за которую дорого заплачу).

Из прекрасного парижского далека трудно было разглядеть события, которые как раз в это время развернулись вокруг Шагала в Минске. Готовился к печати очередной том Белорусской Советской Энциклопедии. Именно этот том включал букву “Ш”, и, следовательно, надо было что-то писать о Марке Шагале. Отдел культуры ЦК — бдительное око режима — обнаружил, что в Академии наук готовится “идеологическая диверсия”: молодая сотрудница Института искусствоведения подготовила хвалебную статью о художнике, который очевидно не вписывался в рамки социалистического реализма и, по мнению наших идеологов, никак не мог претендовать на какую-то особую роль в истории белорусской культуры. Диспут по этому вопросу прошел на высоком идейном уровне: статью о Шагале обкарнали до неузнаваемости, незрелого автора сомнительного текста со скандалом уволили из Академии.

Я же настаивал на важности приглашения Шагала в Витебск, объяснял очевидные выгоды, которые могли бы быть извлечены при реализации этой идеи. В МИД внятного ответа я не получил, но не успокоился, как мне советовали, а полез выше: напросился на прием к секретарю ЦК Александру Трифоновичу Кузьмину.

Тут мне придется отвлечься и рассказать о некоторых вещах, прямо не относящихся к Шагалу, но объясняющих тогдашнюю идеологическую обстановку в республике. Миф о Белоруссии как о некоем центре либерализма на общем мрачном фоне обскурантизма и отсталости других республик Советского Союза всегда был сомнительным. Хотя до поры до времени имел хождение и своих сторонников.

Миф рухнул в августе 1968-го. С этого момента всякое упоминание о демократии, о “пражской весне” и “социализме с человеческим лицом” должно было сопровождаться не просто жесткой критикой, но желательно и ругательствами в адрес Дубчека и “его камарильи”. Еще совсем недавно Петр Миронович Машеров, первый секретарь ЦК КПБ, был — или это ему приписывала молва? — лучшим другом Александра Дубчека; теперь его следовало предавать анафеме.

К этому “благородному” делу были привлечены и лучшие силы МИД. Я до сих пор испытываю чувство стыда, когда в папке моих публикаций и выступлений по радио и телевидению натыкаюсь на текст своего ТВ-комментария (к счастью, единственного и компилятивного), где и я отметился в этом постыдном спектакле.

Наступило время убежденных и перестроившихся рутинеров и ретроградов. Опора либералов в руководстве республики А.Т.Кузьмин, хотя и станет секретарем ЦК по идеологии, будет буквально по рукам и ногам связан своим окружением. Достаточно назвать людей, в течение целого десятилетия возглавлявших отдел культуры ЦК, — С.В.Марцелева и И.И.Антоновича.

К 1975 году подули иные, отличные от 1968-го, ветры. Ретроградов стали менять на двурушников... До лета 1975 года, несмотря на мои напоминания, ответа из Минска не поступало. Приехав в отпуск, я стал добиваться объяснений причины такой проволочки: мне дали понять, что ответят, когда сочтут это необходимым. Я кипятился, объяснял, что задержка сорвет весь план. На коллегии МИД верный слуга всех господ Э.М.Скобелев (в ту пору секретарь комиссии по выездам при ЦК КПБ, в дальнейшем — идеолог “лукашизма”), надувая от имени ЦК щеки, призывал меня одуматься, прислушаться к критическим замечаниям товарищей и сделать должные выводы, пока я не сделал “непоправимых ошибок”. По существу вопроса о визите Шагала никто ничего не сказал, и я не понял, о чем это вещал представитель ЦК. (Характерная черта нашего общества в любую эпоху: клерки не бог весть какого уровня присваивают себе право выступать от имени ЦК, Администрации президента и т.п.).

Итак, не сомневаясь в своей правоте, я воспользовался личным знакомством с Александром Трифоновичем Кузьминым, добился приема и снова заговорил о Шагале.

А.Т.Кузьмин — боевой летчик в годы войны, красивый, с характерными для белоруса прозрачно-синими глазами — был замечательным человеком; его многие помнят и говорят о нем хорошие слова. И это справедливо. Мы работали вместе в одном комитете сессии Генассамблеи ООН осенью 1968 года, он был тогда завотделом пропаганды ЦК КПБ — уже большой начальник, но держался очень достойно, не строил из себя специалиста по международным вопросам: помню, как тщательно, прислушиваясь к мнению профессионала, в роли которого выступал я, он готовил свою речь в Генеральной Ассамблее по корейскому вопросу.

Он слыл либералом, защищал, как мог, Василя Быкова, Алеся Адамовича, Светлану Алексиевич, гордился — свидетельствую лично — тем, что его имя и отчество совпадают с именем и отчеством А.Т.Твардовского. (Наверное, есть какая-то высшая справедливость в том, что их могилы — Василя Быкова и Александра Кузьмина — соседствуют сегодня на мемориальном кладбище в Минске).

Но в том и состояла гнетущая мощь той системы: даже лучшие и достойнейшие люди должны были играть по правилам конформизма и сами становились пособниками подлецов и их темных дел. Не знаю, сам ли Александр Трифонович подстраховывался от возможных упреков в идеологической мягкотелости или ему в этом “помогали”, но именно под его началом в ЦК осели суровые консерваторы и ретрограды. Именно под его началом на посту завотделом ЦК по культуре оказался редкий “деятель” И.И.Антонович.

Этот “злой гений” пойдет выше и дальше. В 33 года станет доктором философских наук, успешно отшлепав по щекам всех корифеев мировой социологии. Когда в Минске над ним сгустились тучи, оказался в Москве — был проректором Академии общественных наук при ЦК КПСС, затем членом политбюро полозковского ЦК КПРФ (вместе с Г.А.Зюгановым). Крах Советского Союза и компартии — и наш Ваня снова на дне. Ненадолго. Он опять всплывает в Минске сначала в роли советника В.Ф.Кебича в его схватке за власть с А.Г.Лукашенко. Но годы идут, установки меняются. Именно Лукашенко назначает его министром иностранных дел. Но и там Ваня наследил так, что после отставки у него отобрали пропуск прямо на пороге МИД и больше туда не пускали. И вот он снова в Москве, снова чему-то учит молодежь.

Тогда, в 1975-м, я не знал, что Шагал и его творчество стали в тот момент предметом яростных споров местных “яйцеголовых” и что точка зрения патриотов-антисемитов возобладала.

А.Т.Кузьмин принял меня и сказал, что знает о моих предложениях по увязке празднования 1000-летия Витебска с возможным визитом Шагала. А дальше беседа пошла по неожиданному руслу.

— Валерий, — сказал Кузьмин, — зачем тебе все это надо? Мои хлопцы весь Витебск облазили, нет там никакого домика Шагала и никаких следов его нет. И вообще никакой он не белорусский художник.

— И международного празднования юбилеев Витебска и Могилева не будет, — продолжил он. — Все деньги уже в этом году потратили на 30-летие Победы!

Лукавил ли в разговоре со мной секретарь ЦК — не знаю. Но не состоявшийся в 1976 году визит Марка Шагала в Витебск считаю своей личной дипломатической неудачей. Хотя я ли виноват?

Что же было или чего не было в Витебске в 70-е годы ХХ века?

Конечно, “волшебного Витебска” Марка Шагала, его “узких, кривых и горбатых улиц и совсем тесных переулков”, о которых вспоминали А.А.Ахматова и С.Я.Маршак, найти не удалось. Но все ли исчезло? Наверное, нет, если к началу века ХХI и дом Шагала отыскался, открылся и успешно функционирует музей, всесторонне изучается витебский период в творчестве художника.

Старый Витебск исчезал поэтапно: сначала реконструкция города в 30-е годы ХХ века, затем катастрофа периода Великой Отечественной войны — было разрушено 90% городских зданий; и, увы, немало потерь в годы ускоренной послевоенной застройки.

Витебский искусствовед Аркадий Михайлович Подлипский, опубликовавший несколько работ, посвященных творчеству Шагала в его витебский период и шагаловским местам, вспоминает, как в 1966 году московская творческая группа АПН (Агентство печати “Новости”), выполняя заказ одного из французских телеканалов, приехала в Витебск, чтобы отснять сюжет по случаю 80-летия Шагала. Группу “замотали” по райкомам, горкому и обкому, по отделам культуры и образования всех уровней, но там, похоже, вообще не знали — или не хотели знать? — ни о Шагале, ни о его витебском прошлом. (И удивительно ли, что и десятилетие спустя в ЦК КПБ демонстрировался тот же уровень осведомленности.) Только в областном краеведческом музее вспомнили фамилию одной из учениц Марка Захаровича Шагала — Анны Вениаминовны Кузнецовой (1900—1980) , и тогда, в 1966 году, она провела по существу первую экскурсию по Витебску Марка Шагала. А.В.Кузнецова указала и родительский дом художника на Покровской улице, где теперь располагается Шагаловский музей.

В 60-х, 70-х годах, да и в 80-х официальный Минск, где антисемитизм не был признанной нормой, но практиковался весьма последовательно в повседневной жизни (то было время таких “корифеев” идеологического фронта, как откровенный антисемит В.Я.Бегун в белорусской Академии наук или борцы с сионизмом из ЦК типа С.В.Марцелева, И.И.Антоновича, последовательно возглавлявших в ЦК отдел культуры, и еще многие им подобные), делал вид, что Шагала как художника — выходца из Белоруссии не существует, что его творчество глубоко чуждо белорусскому народу.

Прискорбно, что эта возня вокруг Шагала происходила в Беларуси в ее, как считают многие, “просвещенный век”, когда республикой руководил “либеральный” Петр Миронович Машеров, а секретарем по идеологии был упомянутый выше А.Т.Кузьмин.

Очень характерный по тем временам эпизод: в рамках политучебы в МИД (!) пригласили прочитать лекцию В.Я.Бегуна — подчеркиваю еще раз, особо ярого антисемита. Он нес дикую ахинею о происках сионистов везде и всюду: о всемирном заговоре, о желтой краске на фасаде горкома партии в самой столице (!), о звездах Давида в хрустале стеклозавода “Неман” и т.д. и т.п. В зале — министр иностранных дел, коллегия, весь дипсостав. И — гробовое молчание. Молчу и я — на мне уже ярлык скрытого пособника сионизма. После долгой паузы — осторожный вопрос Сергея Мартынова: что уважаемый лектор может сказать о “Протоколах сионских мудрецов”?

Лектор был убежден в их подлинности и исторической ценности, но юный дипломат явно сомневался. Сегодня С.Н.Мартынов — министр иностранных дел Беларуси.

Забвение Шагала у нас затянулось до 90-х годов. Только в 1991-м в газете “Вiцебскi рабочы” появляется заметка уже упомянутого А.М.Подлипского “Шагаловские места Витебска”. Так с огромным опозданием стартовали витебские хроники Марка Шагала, и их уже несколько томов. (Кроме Подлипского в этой работе участвуют М.С.Рывкин, А.Г.Лисов и наверняка многие другие, чьи имена мне — неспециалисту — неизвестны.) Честь им и хвала: известным и безызвестным людям — профессионалам и непрофессионалам, которые сумели отыскать и сохранить сведения о витебском периоде жизни и творчества Шагала.

Марк Шагал, родившийся в Витебске в 1887 году, умер в Сен-Поль де Вансе на юге Франции в 1985-м, все-таки не дотянув до исторического столетия. И благодарная Франция оказалась страной, создавшей в его честь — только его одного — персональный музей еще при жизни художника. Вавы не стало в 1993-м, ей было 88 лет, в 1994-м умерла в возрасте 78 лет его дочь Ида.

Летом 2002 года внучки Шагала Белла Мейер и Мерет Мейер-Грабер приехали в Витебск, где торжественно отмечалась 115-я годовщина со дня рождения их великого деда. Они привезли в Минск, а затем в Шагаловский музей Витебска 34 картины прославленного Мастера — пейзажи Франции, Греции и, конечно, его родного Витебска. Правда, из короткого сообщения я не понял, подарены они или какая-то их часть витебскому музею или были оставлены для временной экспозиции.