Зондеркоманда полковника Ястржембского и «неформатный» Гришка-свинопас

И.В. Сталин.

Из беседы с сотрудником газеты “Правда” 11 июля 1920 года.

В 1926 году “Белгоскино” выпустило художественный фильм режиссера Юрия Тарича, в котором было талантливо все, кроме названия — “Лесная быль”.

О чем это? О птичках-зверушках?.. Впрочем, еще хуже звучало название повести Михася Чарота, которая стала литературным сценарием этого фильма: “Свинопас”. Второе название кинокартины оформили по методу “тупой, еще тупее” — “Гришка-свинопас”.

А требовал этот крепкий боевик названия примерно такого: “Ликвидация. Польский полковник и агенты Коминтерна в имении под Минском”.

Рассказано в картине вот о чем. Год 1920-й, Беларусь оккупирована польскими войсками. Им противостоят партизанские отряды. В свое роскошное имение (съемки фильма проводились в имении Прилуки под Минском — спецобъекте ГПУ и ЦК компартии) возвращаются пан Драбский и его порочная дочка Ванда, а также мерзкий ксендз Жабинский, подлый панский объездчик Казюк и хитрая экономка без имени. Там же появляется отвратительный полковник Ястржембский со своей зондеркомандой. Пока оккупанты пьянствуют и бесчинствуют, вокруг них плетутся нити заговора красных. В сложные ситуации попадают большевик-подпольщик Степан и его верный помощник пастух Гришка. Хорошенькой служанке Гельке — возлюбленной Гришки — удается добыть карту расположения польских частей. Перестрелки-погони, засады-захваты. Гришка-свинопас вырывается из лап контрразведки и встречается с передовым отрядом наступающей Красной Армии. Финал картины следующий: 11 июля в освобожденном Минске в губернском военно-революционном комитете, где заседают тт. Червяков, Адамович и Кнорин (белорусские эквиваленты тт. Ленина, Сталина и Буденного — в фильме они сыграли самих себя), на часах стоит Гришка. Здесь он и встречается с Гелькой...

Ума не приложу, отчего подначаленные Григорию Киселю белорусские режиссеры и продюсеры не сделали нынче римейк фильма “Лесная быль”? Время-то наступило самое горячее: 90-летие пиковых событий Советско-польской войны 1919—1920 годов — освобождение Минска от поляков в июле, затем августовское “Чудо на Висле”...

А вот на польских спутниковых телеканалах в эти дни вздымается вал историко-публицистических и военно-патриотических фильмов на тему событий 1920 года. Снова и снова слышу с экрана мужественное песнопение польских улан: “Мы сендзимы на коникув, выпендзимы большевикув”.

Вопрос о том, кто кого и до какой степени “выпендил”, я не берусь рассматривать во всем его объеме и исторической последовательности. Для этого у нас есть универсальные публицисты-анализаторы. С помощью набора сведений из интернетовской статьи “Советско-польская война” (“Wojna polsko-bolszewicka”) в Википедии и пары-тройки попсовых книжек они все разложат по полкам. Публицисты-стратеги после констатации “Чуда на Висле” — поражения красных под Варшавой перейдут к мучениям пленных красноармейцев в лагерях в Тухоле и Стшалково, а в резюмирующей части появится суждение о том, что через двадцать лет колесо фортуны повернется в другую сторону и наступит “реванш” Катыни. Самые смелые упомянут недавнюю катастрофу самолета президента Польши под Смоленском: “Слишком много ненависти летело тем самолетом...”

А вот мои рассуждения касаются конкретного события: июльское освобождение Минска и отход поляков за линию Керзона (она примерно совпадает с современной белорусско-польской границей). Белорусам этого было достаточно. Белорусским лидерам — равно как эсеру Иосифу Мамонько, так и большевику Александру Червякову, не нужен был “труп панской Польши”. Когда московские стратеги мировой революции рвались в “Поход за Вислу”, то белорусам хватало похода за Березину и Свислочь.

Еще раз зададимся главным вопросом. Была ли белорусская победа 11 июля 1920 года? Да, была.

Тогда отчего сегодня мы ее не вспоминаем, не чтим?..

Придумано не так давно истерично-страдальческое выражение “украденная Победа” — применительно ко Второй мировой войне. Чем дальше от мая 1945 года, тем чаще его у нас произносят с высоких трибун. Мол, где-то там затирают решающую роль нашего народа.

А я бы ответил так. Если сами у себя не будем воровать победы, не станем их затирать, то и некого на стороне обвинять в “краже”...

Есть бесспорный факт: военно-политические эксперименты Москвы и Варшавы 1919—1920 годов проводились на живом теле белорусского народа. Каток войны — туда-сюда. Историки указывают, что в тот период наш край потерял от действий пришлых войск свыше 158 тысяч мирных граждан.

Белорусский народный фронт. Названия такого в 1920 году не существовало, а реальный народный фронт был. Фронт сопротивления оккупационному режиму. Правда, со временем все заслуги антипольского сопротивления припишут себе большевики. Поэтому начнем не с них.

Один из лидеров Белорусской партии социалистов-революционеров, член президиума Рады БНР Иосиф Мамонько (Язэп Мамонька, 1889-1937 гг.) так отчитывался о подпольной и затем открытой боевой работе, проделанной эсерами в оккупированном Минске в конце июня и начале июля 1920 года (язык и правописание оригинала):

“...Мы, згуртаваўшы ўсе нашы сілы, пачалі актыўную працу ў напрамку арганізацыі рэволюцыйнай улады. У самым Менску, захвата складаў аружжа і правіанту, а таксама вялі змаганьне з марадзёрствам. На мяйсцох-жа ў гэты час нашы рэволюцыйна-паўстанчаскія сялянскія дружыны вялі актыўную барацьбу з рэгулярнай польскай арміяй.

Польская армія пад напорам паўстаўшага беларускага сялянства, а разам з тым і Чырвонай арміі (замечательный оборот “разам з тым” — “вместе с тем”! — С.К.), пачала адыходзіць ад Беразіны, пакідаць м.м. Менск, Вільню, Горадню. Уцекаючая польская армія на чале з гэнералам Шэптыцкім, пачала ўчыняць пажары на ўсёй Беларусі, грабаваць сялянства, нішчыць народнае дабро.

А што рабілася ў гэты час у Менску — страшна сабе ўявіць. З усіх канцоў места паказаўся агонь. Усё места ахапіла полымя. Гарэлі казармы, вакзалы, шпіталі, гарэлі прыватныя дамы і цэлыя кварталы. Пажарнікі, каторыя выезджалі тушыць пажар, коні ў іх адбіраліся польскімі жаўнерамі. Разбэшчаны, ашалелы натоўп польскіх жаўнераў грабаваў і нішчыў усе крамы, прыватныя кватэры, адбіраў у прахожых на вуліцы прыватныя рэчы, вопратку, здымалі боты (як напрыклад, можна ўказаць на факт аграбаваньня членаў праўленьня саюза Коопэратываў Беларусі: Шатэрніка і Кернажыцкага), урываліся ў кватэры і гвалцілі кабет. Запужаны абывацель схаваўся як найдалей у цёмныя пограбы і ў іншыя падземныя мейсцы.

Кім жа і ў імя чаго ўсё гэта рабілася? Каму патрэбен быў увесь гэты гвалт і насільства над безабаронным жыхарствам? Няхай дадуць на гэта адказ гэнерал Шэптыцкі і яснавяльможны пан Язэп Пільсудзкі.

У гэты самы час наша партыя кіруе з аднаго боку паўстаньнем, а з другога — занялася арганізацыяй рэволюцыйнай улады на мясцох. Яшчэ польскія войскі былі ў Менску, калі партыя ўтварыла рэволюцыйны камітэт, на чале якога стаяў я (именно так! — С.К.). Рэволюцыйны камітэт зараз-жа ўзяў на сябе кіраўніцтва абароны грамадзян ад грабежніцтва і насільства польскіх бандаў. Зараз-жа былі выдадзены загады, у якіх заклікалася жыхарства места Менска змагацца з уселякім насільствам і грабежствам, адкуль-бы яно не йшло (о поджогах и грабежах, которые в освобожденном от поляков Минске начнут устраивать отдельные малосознательные бойцы Красной Армии, будет рассказано в нашей следующей публикации. — С.К.), а таксама заклікалася да працы па тушэньню пажараў, якія ахапілі ўсё места. Тут жа было прыступлена да арганізацыі мейсцовай міліцыі. Рэволюцыйны камітэт безупынна засядаў у памяшканьні местовай управы і кіраваў узброенай барацьбой паўстанцаў, каторыя, паставіўшы на галоўных вуліцах места кулямёты, разаружалі і праганялі рэшткі разсеяных польскіх бандаў. У гэтай барацьбе на рэволюцыйнай варце за волю свайго народу загінуў ад польскае панскае кулі адзін з відных партыйных нашых работнікаў т. Пупіховіч.

Гэты рэволюцыйны камітэт усяго праіснаваў тры дні, гэтае да прыезда назначанага з Масквы камуніста гр. А. Чарвякова...” (Из выступления на совещании заграничной группы Белорусской партии социалистов-революционеров 7 июля 1921 г. Публикуется по тексту “Памяць. Мiнск. Кнiга 2-я”.)

Сокращение “гр.” перед именем большевика Червякова в отчете эсера Мамонько — это не “граф”, а “гражданин”. Большевик для эсера в 1921 году уже был не товарищ.

А вообще по части графов на той войне было забавно. Историк И.И. Сухов писал: “Начиная с июня 1920 года, войну в Белоруссии можно было назвать поединком графов. Польский командующий фронтом граф Станислав Шептицкий воевал против командарма-16 бывшего полковника графа Николая Владимировича Сологуба, брат которого воевал на стороне поляков — полковником генштаба”. Мы также вспомним потомственного русского барина Михаила Тухачевского, который после августовского поражения под Варшавой провокационно срывал мирные переговоры в Минске осенью 1920 года...

Есть в боевом отчете Мамонько один нюанс: отсутствие точной даты “встречного” прибытия в Минск большевистской тройки во главе с Червяковым. Как отмечено в историографии, Реввоенсовет Западного фронта 9 июля 1920 года постановил организовать Минский губернский военно-революционный комитет, в который вошли А.Г. Червяков, И.А. Адамович и В.Г. Кнорин. Нечто вроде временного белорусско-советского правительства. Эта тройка должна будет восстановить БССР, что и произойдет 31 июля: на совместном заседании Минского губернского ВРК, представителей ЦК КП(б) Литвы и Белоруссии, а также других советских и партийных органов примут “Декларацию о провозглашении независимой Социалистической Советской Республики Белоруссии” (во второй, стало быть, раз, ибо “премьера” республики состоялась еще 1 января 1919 г.).

Большевистская тройка, согласно официальной советской историографии, прибыла в Минск вместе с наступающими частями Красной Армии 11 июля 1920 года. Но есть одна документальная неувязка. В те дни политотдел 16-й армии издал обращенную к красноармейцам листовку. Вот ее текст:

“Даешь Минск! Вперед на Минск, Шестнадцатой орлы.

Вельможный пан твой смертный враг и нет ему пощады.

Заставь его почувствовать на теле жирном каленый штык винтовки.

12 июля 1920 г.”

Обратим внимание на дату листовки. Получается, что 12 июля красные полки еще только собирались штурмовать Минск. Но как тогда быть с утвердившейся датой 11 июля 1920 года — днем освобождения Минска от поляков?

Не произошло ли так, что освободительная деятельность эсеровского ревкома в Минске (см. выше утверждение Мамонько про “три дня до приезда коммуниста Червякова”) была приписана большевикам?..

Впрочем, тяжкие народные испытания времен польской оккупации большевистская пропаганда описала в тех же выражениях, что и эсеровская. Вот выдержки из обзорного очерка “Сталiца Беларусi Менск”, изданного Мингорсоветом в 1930 году в составе справочника “Спадарожнiк па Менску” (язык и правописание оригинала):

“Жудасны, кашмарны час перажываў Менск у ліпені 1920 году. Днямі, палахліва прыціскаючыся да сьцен дамоў па гразкіх, разьбітых тротуарах, жаліся кучкі перапалоханых насьмерць жыхароў. І нярэдка сярод маставой праходзілі групы людзей, абкружаных канвоем польскай дэфэнзывы. Яны арыштаваны за падпольную работу, яны ведаюць, што з дэфэнзывы ня зварочваюцца, і ідуць упэўнена. Раніцай гэтых людзей знаходзілі на плошчах, вуліцах, іншы раз за палатном чыгункі разарваных, замучаных, адубелых. Так рабіла расправу польская ахранка, так яна, раззлаваная з прычыны няўдач на фронце, расстрэльвала лепшых людзей краіны, пачкамі раскідвала іх па вуліцах, паведамляла аб “таемных забойствах”, аб спробах бальшавікоў да ўцёку. У апошнія дні, перад адыходам, польскія ахраньнікі згубілі ўсякае падабенства людзей. Гэта былі зьверы...”

Память об освобождении 11 июля 1920 года в последующие два десятилетия поддерживалась государственной пропагандой и просто жила в народе. По значимости, по культивируемому в БССР пафосу праздник 11 Июля можно сравнивать даже не с последующим Девятым мая, а скорее с Седьмым ноября. Мол, годовщина Октябрьской революции — это как бы “вообще”, а вот 11 Июля — сугубо наше, белорусское.

Да, тот государственный праздник был поводом для регулярных нагонов антипольской волны, для “сеансов ненависти” (нельзя жить так, чтоб без врагов!), но вместе с тем это была просто праздничная дата со всеми приметами советской эпохи. Фестивали искусств, трудовые подарки и награждения, досрочный ввод объектов и закладка фундаментов величественных сооружений...

Выписал я некоторые факты из исторической хроники:

11 июля 1921 г. На торжественном заседании партийных, советских и профсоюзных организаций, посвященном первой годовщине освобождения Минска от поляков, зачитан указ о создании Белорусского государственного университета.

11 июля 1924 г. В Минске по улице Советской, 87, открылся новый кинотеатр “Красный факел”.

11 июля 1930 г. В районе современного Парка Челюскинцев торжественно открыт Всебелорусский стадион имени 10-летия освобождения Белоруссии от белополяков. В празднике участвовало около 10 тысяч человек. В этот же день на Борисовском тракте (часть современного проспекта Независимости) заложен в честь славного юбилея Дом печати (здание сохранилось).

11 июля 1931 г. В столице открыта 1-я Городская клиническая больница.

11 июля 1932 г. В Минске пущен трамвай по маршруту “Выставка — ул. Ворошилова”.

11 июля 1933 г. Заложен фундамент здания Государственного театра оперы и балета Беларуси. В этот же день пущена новая водопроводная станция в Новинках.

11 июля 1935 г. Открылась юбилейная сессия ЦИК БССР, посвященная 15-летию освобождения республики от польских оккупантов. В Минск прибыл М.И. Калинин и вручил Белорусской ССР орден Ленина. Перед Домом правительства состоялись военный и физкультурный парады, грандиозная демонстрация трудящихся...

Было множество памятных названий и переименований: промышленные предприятия, колхозы, учреждения культуры. Назовем лишь одно — с особенным значением.

От Привокзальной площади в сторону центра Минска с давних времен пролегала недлинная Михайловская улица (ныне это начальный отрезок улицы Кирова между двух домов-башен). В августе 1931 года на совещании в Минкомхозе решено было назвать ее “улицей 11 Июля”. Замысел понятен: слезет с поезда какой-нибудь пан, а ему сразу в глаза напоминание в виде уличной таблички. И песня гремит из вокзальных громкоговорителей:

Помнят псы-атаманы,

Помнят польские паны

Конармейские наши клинки!

Именно так, по рассказам старожилов, встречали у нас поезда с запада. Правда, в годы немецко-фашистской оккупации эту улицу переименовали в Zeppelinstrasse — память о бомбардировке минского желдорузла с германского боевого дирижабля в ночь с 1 на 2 октября 1915 года. У всякого победителя своя слава...

А в межвоенную эпоху была общая “зацикленность” на дате 11 июля. В звуковом кинотеатре “Имени 11 Июля” крутят новую историко-героическую картину “Одиннадцатое июля”. Ребята из авиамодельного кружка Дворца пионеров построили для всесоюзной выставки рекордный планер и, конечно же, назвали его “11 Июля”. Фойе заводских клубов украшают копии живописного полотна Е.А. Зайцева “Вступление Красной Армии в Минск 11 июля 1920 г.”. Горкоммунхоз устраивает в новом Парке Челюскинцев обширную клумбу и цветы высаживает так, чтобы, распустившись, они образовали надпись “11 Лiпеня”...

Куда все это делось?

Кадр фильма “Лесная быль”

“Бей большевика”. Польский плакат. 1920 г.

Заброшенный памятник на могиле героев антипольского сопротивления 1920 года. Минск, Военное кладбище. Июль 2010 г.

Язэп Мамонька.

“Вступление Красной Армии в Минск 11 июля 1920 года”. Картина Евгения Зайцева.

“Минск. 3 июля 1944 года”. Картина Валентина Волкова.

Самое простое объяснение будет таким. Трагедию и подвиг 1919—1920 годов перекрыла трагедия и подвиг 1941—1945 годов.

Но как тогда быть с героями и жертвами 1920 года, о которых советский историк В.А. Милованов написал в академическом труде “История Минска”:

“Белополяки, захватив Минск, установили в нем зверский колониальный режим. Улицы города были обагрены кровью рабочих. Белопольское командование разрешило легионерам трое суток грабить население Минска. Белополяки разграбили сотни лавок и тысячи квартир трудящихся, творили насилия и бесчинства. На улицах, останавливая прохожих, снимали с них одежду и драгоценности. За малейшее сопротивление грабежу убивали на месте. За первые три дня в городе было убито свыше 150 советских граждан. Сотни человек были арестованы. На другой день после взятия Минска в городе начал действовать военно-полевой суд, который выносил смертные приговоры советским патриотам. На Кальварийской улице была устроена виселица, на которой часто появлялись жертвы белого террора...

В начале мая 1920 г. польские жандармы выследили и арестовали группу видных минских подпольных партийных работников и партизан. Были схвачены руководители Минской коммунистической организации Дзембо и Максимович. 7 мая 1920 г. белополяки расстреляли в Минске видных партизан: Вячеслава Василевского, Андрея Кэппе, Василия Погирейчика, Леона Путырского, Мелентия Процкого, Сергея Плащинского, Семена Плащинского, Владимира Шумского. Жандармы подвергли их нечеловеческим пыткам, стремясь получить сведения о партизанских отрядах, но советские патриоты предпочли смерть предательству. Партизана Путырского офицеры дефензивы пытали четыре дня: прижигали тело каленым железом, загоняли иголки под ногти, били шомполами по пяткам. Озверевшие палачи, исполосовав ему ноги штыками, посыпали раны солью, пилили тело ржавой пилой...”

Сходил я три дня назад на историческое Военное кладбище в Минске, где над братской могилой Леона Путырского и его боевых товарищей стоит с давних пор гранитный памятник. Картина следующая: памятник покосился, трава забвения наросла по пояс. Ни венка, ни букета.

Лицемерно рассуждают у нас с трибун об “украденных победах”. Но кто же их крадет, если не мы сами...

Да, официально День освобождения 11 Июля никто не зачеркивал. Да, не было такого, чтобы в Советской Белоруссии приказали: с определенного года праздничные мероприятия не проводить, указов о награждениях к дате не издавать, колхозы “имени 11 Июля” не называть. А просто незаметно ту героическую историю переписали мелкими буковками, перевели в разряд “примечаний и дополнений”. Героев сдали в запасники музеев, убрали на дальние полки.

Праздник 11 Июля постигла та же судьба, что и фильм “Лесная быль”, о котором говорилось в начале этих заметок. В современной киноэнциклопедии о судьбе картины сказано уклончиво: “Фильм сохранился не полностью”. На самом деле картину “аннигилировали”, ибо в тридцатые годы ее персонажи Червяков, Адамович и Кнорин оказались “врагами народа”.

Попробую объяснить с использованием современных параллелей, отчего дата 11 июля 1920 года в наше время не вписывается в общий “формат”, не отнесена к перечню “табельных” белорусских событий.

В начале июля 2010 года в Минске при великом скоплении народа и участии главы государства была освящена символическая крипта (часовня под храмом — место почетных погребений) храма-памятника в честь Всех Святых и в память безвинно убиенных в Отечестве нашем. Двери крипты украшают шесть барельефов “Слезы Беларуси”, каждый из которых изображает одно из мест скорби белорусского народа: Грюнвальд, Сморгонь, Соловки, Хатынь, Тростенец, Чернобыль.

Ничего не имею против того, чтобы созданный большевиками Соловецкий лагерь особого назначения вообще фигурировал как одно из мест убиений представителей белорусского (и не только белорусского) народа. Но все же Соловецкие острова в Белом море — это очень далеко от Беларуси. А нельзя ли было поближе найти символьный объект?..

Да, конечно — Куропаты! Это лесное урочище на северо-восточной окраине Минска находится всего в двух километрах от нового храма-памятника. В 1993 году всемирно известный мемориал Куропаты был внесен в Государственный список историко-культурных ценностей Республики Беларусь как место массовых захоронений жертв политических репрессий 1930—1940-х годов.

Но штука в том, что сегодня Куропаты — это кость в горле наших доморощенных сталинистов во власти. Мол, Куропаты “придумал Позняк, а указ подмахнул Шушкевич”.

Поэтому в понимании современного идеологического чиновника Куропаты — это сугубо “неформат”. Все что угодно допустимо использовать для сюжета скорбного барельефа в минском храме-памятнике (российские Соловки, Магадан или Воркуту, казахстанскую Караганду), но только не белорусские Куропаты. Надо следовать правилам игры. Той игры, согласно которой, например, проспект конкретного Машерова переименовали в абстрактных Победителей.

Вот и с героями 11 июля 1920 года получилось так, что с течением времени они стали “неформатными”. Во-первых, вырубил их как “врагов народа” сталинский топор.

А “во-вторых” и, может быть, “в главных”, — на место Червякова, Адамовича, Гая, Кнорина приходили все новые волны советской номенклатуры. Та волна, которую возглавил Пономаренко, избрала печкой, от которой следует начинать ритуально-победный танец белорусов, дату 3 июля 1944 года — день освобождения Минска от немецких захватчиков.

Фигурально выражаясь, поверх живописного полотна “Вступление Красной Армии в Минск 11 июля 1920 года” (произведение исчезло в годы Второй мировой войны) написали новую триумфальную картину “Минск. 3 июля 1944 года”.

...Да, можно согласиться с утверждением, что с течением времени многое в жизни забывается.

Но тогда сравним: вспоминать об Отечественной войне 1812 года в Беларуси очень любят (это при том, что белорусы воевали на той и другой стороне). В Беларуси празднуют юбилеи 1812 года, обустраивают памятники, приглашают французов на мероприятия под городом Борисовом.

Представьте, что нынче на реку Березину под Борисовом пригласили потомков “белополяков”. Ну как же: девяностолетие грандиозных исторических событий — отсюда с Березины, где польско-советский фронт стоял около года, началось освобождение Беларуси летом 1920-го...

К сожалению, это факт: народные страдания и народный подвиг оцениваются очередной властью ровно во столько, сколько ей это полезно для реализации текущих политико-пропагандистских “проектов”. И увы, такое у многих людей устройство: прикажут праздновать — будут праздновать, маршировать на демонстрациях, провозглашать здравицы. Прикажут забыть — забудут.

Так ли уж навсегда?

АНЕКДОТ В ТЕМУ

В наши дни стоит на горе памятник Мальчишу-Кибальчишу.

Летят самолеты — и летят себе мимо, хоть бы крылом махнули.

Плывут пароходы — и плывут себе мимо, хоть бы разок гуднули.

Идет отряд скаутов — и идет себе мимо.

И только Мальчиш-Плохиш, проезжая на мерседесе, всегда притормозит, опустит стекло и тихо промолвит:

— Здравствуй, боевой товарищ...